Декабрьский номер «Литтератюр» протестовал против ареста Маринетти и содержал ответ Тцара и Ривьера на нападки литературного журнала «Нувель Ревю Франсез»²²¹ на дада. Всё это привело к первой «Пятнице».

Присутствовал сам Тцара – он читал свои стихи. Всё – избранное общество принимало в этом участие: Бретон, Арагон, Супо, Рибмон-Дессень, Элюар, Поль Дерме, Биро, Радиге и сам Кокто (см. илл. 85, 95).

С этим первым публичным выступлением дада была сопряжена выставка работ Хуана Гриса, Рибмон-Дессеня, де Кирико, Леже, Пикабиа и Липшица. Звучала музыка Сати, Орика, Мийо, Пуленка, Клике. Ну, заодно и показали удивленным гражданам квартала, с чем им отныне придется считаться. Тцара зачитывал им газетную статью под колокольный звон, трели всевозможных звонков и тому подобные шумы. Пикабиа выводил на аспидной доске большой рисунок, тут же стирая только что нарисованные фрагменты, прежде чем приступить к следующим. Так и продолжалось. Но парижане, гораздо менее терпеливые, чем цюрихцы, быстро подняли шум, и всё вылилось в грандиозную свалку.

Ободренный таким успехом, Тцара вскоре после этого опубликовал свой «Бюллетень дада» в качестве 6-го номера журнала «Дада», который был начат в Цюрихе. Этот бюллетень представил программу следующих двух мероприятий. Он был напечатан в том стиле ломаной полиграфии, который дада уже практиковало в Цюрихе и позднее в Берлине: пляшущие буквы вперемешку со всеми виньетками наборной кассы. Авторами были Пикабиа, Тцара, Арагон, Бретон, Рибмон-Дессень, Элюар, Дюшан, Дерме, Краван.

Затем, 5 февраля 1920 г. в салоне Независимости, 38 выступающих для оглашения манифестов. Манифест Пикабиа: 10 человек; манифест Рибмон-Дессеня: 9 человек; Бретона: 8 человек; Дерме: 7; Элюара: 6; Арагона: 5; Тцара: 5… и 1 журналист.

Эти манифесты выпевались наподобие псалмов… среди такого шума, что время от времени приходилось выключать свет и закрывать мероприятие на то время, пока публика швыряла на сцену всё, что годилось для метания. Бретон защищал дада: «Никто до сих пор не потрудился выделить дада кредит на то, чтобы его не принимали за некую школу. Всяк норовит употребить такие слова, как группа, командир отделения, дисциплина. Доходит до утверждений, что под флагом подчеркивания индивидуальности дада представляет собой чуть ли не опасность для этой индивидуальности… не понимая того, что в первую очередь нас объединяет наше различие. Наше общее сопротивление художественным и моральным законам дает нам лишь мимолетное удовлетворение. Мы вполне отдаем себе отчет в том, что во всём остальном свободно властвует персональная сила воображения – и что она в большей степени „дада“, чем само движение».

Pièce fausse

Во всех случаях дада показывало когти парижской общественности и трепало нервы публике. Третье мероприятие состоялось в Народном университете в клубе «Фобур», куда дадаистов пригласил Лео Польди²²³, чтобы «публично подискутировать» о дада и его стремлениях.

Жорж Рибмон-Дессень. Автограф стихотворения «Хороший для». Ок. 1920

Луи Арагон. Автограф стихотворения «Мысль». Ок. 1920

Гийом Аполлинер. Каллиграмма «Часы завтрашнего дня». 1917

Это народное высшее учебное заведение было одним из старейших либеральных институций, и организаторы готовы были представить модернистские идеи тамошней публике, главным образом рабочим. В отличие от «Первой литературной пятницы», мероприятие протекало в явно более цивилизованных рамках. Пусть дадаистский стиль Тцара на сей раз был несколько приглушен своего рода уважением к рабочим, так что провокаций вначале удалось избежать. Тем самым дада проявилось здесь – как и в Берлине – как вид антибуржуазного движения, имеющего определенное чувство солидарности с рабочим классом.

Однако Рибмон-Дессень подчеркивает: «Необходимо было дать им понять, что мы против культуры в ее нынешнем виде и что мы не только бунтуем против буржуазного порядка, а в первую очередь против всякого порядка, всякой иерархии, против всякого поклонения, кто бы ни был идолом».

Но такие высказывания в ходе мероприятия становились всё более отвлеченными. Публика с очевидным трудом усваивала утверждения, что Наполеон, Кант, Сезанн, Маркс и Ленин – одного поля ягоды и подлежат вышвыриванию на свалку истории. «В итоге дадаисты не убедили рабочих», – вынужден был признаться Рибмон-Дессень. И это не удивительно, поскольку основной упор движение делало на анархию Пикабиа. (Общественно-программная сторона против анархии была возобновлена и методически прорабатывалась только в сюрреализме).