Если б забуреть с головы до пят можно

вспомнить своё сословие,

Ваше превосходнейшее Мордие

Я с пят не сон и не спят мои чувствилища-мышцы.

С ушей до кончиков ять весь забит

заботами забоев.

Если посмотреть на наш остров Землю —

люблю шарик этот, другой не приемлю.

Заверяю своей правотой в 38, я не

бабочка в восемь.

Идут поезда туда и Сюда. Перты открыты,

бакланы в дельте Волги на волки млады

скучаю по Новгороду, таков я.

Там кучерявые ток облеца, блики

облетают, неба стражу. Жажду окунуть

вожжу в еликоцедрую ртуть Волхва.

Пройдусь по деревеньке. Здесь плетень,

там клад. Всю Новиземлю люблю

оторочиной, я заблудившийся Вакх.

Мне б окунуться в весях далёких, а

я шастаю за восимисят рублёв на

заводчику, забыв мужний долг и

прибаутки заочимо… (в ложе моднейшего

аплодисман)

Все встают, единогорло принято. Сколь-

ких завтра недосчитаемся. Сквозь

летит непогода и пуля любуется со звездой

погона говоря. В пролетке путешествую

с Дюма, он рассказывает про козни

Дуна Мао.

Итальянец уснул, журчит Дарданица,

Сена измучалась, мирён Рим. Во сне

Франция мирюжится, вьюжицей на

сердцевине евроочей. Да и Англия,

великих писателей-пен, клубов гораздых

голосисто кофеюнищих; я б в Танглию

съездил да ботинок потерял в танге

комнищи нищей. Испании люблю лимоны,

хотя читал что кокиносы там живут,

враньё подобное приятно с чаем.

Бельгию не побывать, музеи там

темнисты; скандинавы помнят Метерлинка,

вечер что с далече налетает очень и

ретресен этот миг.

Мне и тебе магать не ягать логосу

лета лихалетий летних. На Тибет

взберись, взбудораж залысиной неба

замки.

Воскрыленье чудес ты и мы конечно

одиноче, мы и я – не очень.

Сурозимь голосистая, поросястая

визглять. Идём к хозяйке, прядь

земли, мужицкая пятка, ядрёнть.

Живёшь-то как? мелка капница есть ли? —

Чего ж давай, сынки, заходи. Здесь же

в тени заборной лесины присели даль-

ние мы лосины. (псины)

Хороша хозяйка, не тётка кая нить, а

зрелый бабец, да, бабец, да ещё и крепец,

кие токмо бывают в рассее.

Откуда, куда? – Потекли рече – Вижу я,

вы далече. Ставайтесь, монет не для.

Ночь чается. Потеха кончилась, ду ройтись.

Мокрыя простыня болтается над блокадой

новой совы. В сём не легко, легче чем

сегодня завтра не надейся, так! Завтра

гудки, станки, параходы, туфли, ботинки,

зрыты, вскипетят бытного уюта утро,

прострелят очковым стеклом находку

потока токов беззвучных идущих

найти гонца.

Утро встаёт походя на поганку, но это

в пять ночи, а спозаранку уставший

от крика петух клюнул моейный ус.

Просну, огляделся. Ну и страница —

страничища. Куда ни зги – зде бладать,

копны изобилий, страшно богу ей.

Дуга в тракторах, трактиры пусты,

лютуют строители квартиры строя.

Устал купаньем, присел у печи, в ней

калачи, пока же ем супец петушиный.

Брюки парусиной бьются над тряси-

ной моих скитальческих поэт.

Всю землю сожрать могу, любя я, ягу,

да глотки не хватит, она любит толь-

ко меня, завидуйнесь, стры и ратья.

Хамов нет, нет чертей. Есть лес, озёра,

хлебовья. Вы только увидьте: колышится

степь и ночи зовут в Заазовье.

Там, говорят, далече кавказ, за ним и

Турция, за урцией – память знает, я

бывал там, карты и не надо, в карты

везёт Данае. Нас ей что? ей тепло

стоять амфорой в темницах томных.

Хочу навестить сам себя, да слов

мешают тонны.

Путём остановились спели гимн, непонят-

ный гимн степней и раздолий. Много

было дивных имн, сейчас любуясь именно

привольем.

Ребятень плещется, рыбища бьётся.

Нефть имеется, страда не согнётся.

Худо ли, бедно – хлеба тучнеют, томаты

наглеют, конфета ломает прилавок. б

поплавки ныряют за рыбой – жива стер-ядь

Младость загривком юнашит в науке. л

Заводы сыты, уголь идет, гудят локомоти-

вы мускулом мотива будоража россыпи

байкальских роз.

Ночь гидрогее. Метеор логово ищет,

в кармане тела моей для вас строки.