Федосей ехал в городском автобусе на встречу и мысленно представлял эту толстую, наглую морду Басова – депутата Государственной Думы. В прессе столько негативного пишут о «думцах», что они представлялись Федосею сборищем уголовников, драчунов и весьма недалёких людей. А ведь, казалось бы, это так просто, заставить высшие эшелоны власти работать для народа своей страны. Принимать законы, защищающие своих граждан и укрепляющие экономику государства. Когда зарплата и будущая пенсия думских чиновников будет такая же, как у народа, а за мздоимство будут «сажать», невзирая на лица, поубавится желающих «погреться нахаляву у руля власти». А привилегии надо давать не тому, кто в Думе, а тому, кто под землёй, рискуя жизнью, добывает уголь для страны. Вот тогда в Думу придут достойные управленцы, могущие не только эффективно работать, но и готовые рисковать своей головой ради процветания государства. Но, видимо, Федосею это действительно только казалось. Семь лет назад он в составе российской делегации участвовал в конференции по атомной энергетике, которая проходила в Стокгольме. Его интересовало буквально всё. Особенно государственное устройство Швеции. Слугам шведского народа, в отличие от их российских коллег, не положено практически никаких льгот. Разве что общественным транспортом могут пользоваться бесплатно. И в здании парламента, где их принимали, Федос обратил внимание, что интерьер был отнюдь не шикарный, и мебель скромная, местами кое-где потёртая. Шведский государственный чиновник на вопрос о трудностях работы в риксдаге, поведал искренне, что не собирается баллотироваться на второй срок: «Хватит, – сказал он, – надо и для себя пожить, не только для народа. Хочется покопаться на своей любимой даче, а то времени совсем нет». Федосей с грустью подумал о России. Он даже представить себе не мог российского думца, рвущегося от госкормушки в садовники.
«О чём я буду говорить с Басовым? – думал Федос, – он же себя культовой личностью считает. Такому «завалить» человека – ничего не стоит. И законы для него не писаны. Вот, именно законы. Они же сами в Думе и придумывают эти законы для себя. Говорят-то красиво, а у самих в голове: как бы хапнуть побольше, и при этом быть неприкосновенным». Федос почему-то вспомнил цитату Гейне – «Странное дело! Во все времена, негодяи старались маскировать свои гнусные действия и поступки, преданностью интересам религии, нравственности и любви к отечеству». Басов денег дал на операцию для Марии! А то, что она умрёт не сегодня– завтра? Ух! Как я их всех ненавижу! Так думал Федосей, переполненный эмоциями и своим горем,– обычный гражданин из глубинки России, отдавший всю свою жизнь служению Отечеству.
На Кутузовском проспекте он быстро нашёл нужный номер шестиэтажного дома, построенного ещё в сталинские времена. Перед массивной дверью подъезда загорелся свет, как только Федос приблизился. По переговорной связи его спросили: – Вы Коренев к Басову?
– Да, – ответил Федос, глядя прямо в камеру. Что-то щёлкнуло, и дверь открылась перед ним. Охранник, привычно проверил его металлоискателем и попросил: – Металлические предметы оставьте здесь, пожалуйста. И документ Ваш, будьте добры. Извините, порядок. Здесь жильцы особенные живут.
– А я думал, только Басов здесь живёт.
– Нет. К Басову, пожалуйста, на второй этаж. Квартира номер пять.
Дверь в квартиру № 5 открыл симпатичный, худощавый мужчина, среднего роста, с аккуратной, короткой стрижкой. На вид ему было лет сорок – сорок два, не больше. На нём безупречно сидел серый костюм, с чёрной рубашкой и в тон костюма серым галстуком. Выглядел он очень элегантно и весьма сдержанно. И уж совсем не по-домашнему. Федосей сначала подумал, что он – охранник депутата Басова.
– Здравствуйте, – с достоинством представился Федос, – Моя фамилия – Коренев Федосей Георгиевич. У меня встреча с депутатом Басовым на 15.30. Можно?
– Пожалуйста, проходите, – протянул мужчина руку, – Я – Басов Вячеслав Петрович. Что Вы так удивились? Не оправдал Ваших ожиданий?
– Да, честно сказать, я Вас совсем другим представлял.
– Догадываюсь каким: толстым, самодовольным «дауном».
– Ну, что-то вроде этого…
– Разрешите, я Вам кофе предложу или, может, чаю желаете?
– Нет, нет, – запротестовал Федос,– я не чаи пить пришёл. Дело очень серьёзное, Вячеслав Петрович.
– Да уж куда серьёзней. И всё же, Вы проходите в мой кабинет,– спокойно и дружелюбно говорил депутат, – присаживайтесь, Федосей Георгиевич. И кофе мы с Вами всё-таки выпьем.
Мужчины удобно расположились в больших, мягких креслах, и с интересом рассматривали друг друга. Седовласый, серьёзный Федосей выглядел очень солидно и с первой минуты произвёл хорошее впечатление на Басова. Федосей напротив, был немного обескуражен, встретив интеллигентного, молодого человека, совсем не вписывающегося в рамки его недавних представлений.
Басов начал разговор: «Для меня это тоже трагедия, как и для Вас, Федосей Георгиевич. Я искренне переживаю случившееся с Марией Немцовой. Я виноват. Я не отрицаю своей вины. Со мной это произошло впервые».
Басов помолчал минуту, другую и продолжал: «У меня в ту ночь, перед аварией, мать умерла. Она за городом живёт, вернее, жила. В Зеленограде. Я утром как раз оттуда возвращался на работу. Опаздывал… машину гнал… нарушал…, а у самого слёзы – ну, просто ручьём… Не заметил я «Хонду»… Или не рассчитал скорость… Да что уж теперь…» Депутат встал, взял сигареты. Закурил. Видно было, как он волнуется. Походив по кабинету, он опять сел в кресло и продолжал: «Мать для меня самым дорогим человеком была… Собственно, она была – моё всё! Без неё, меня не было бы ни в каких смыслах. Эта квартира, кстати, тоже принадлежала моей матери. Я родился здесь. Это уже позднее, после смерти отца, она переехала в Зеленоград, в дом моей знаменитой бабки – Софьи Петровны Басовой. А здесь я один живу. С семьёй как-то не получается: всё времени нет. Вот и женщины у меня, тоже временные.
Два дня после похорон матери никак отойти не могу… Не верю, что нет её! Не верю»! – Басов обхватил голову руками и весь затрясся от наплывших чувств и слёз.
Федос сидел, молча, с достоинством и внимательно слушал депутата. Он искренне сопереживал молодому мужчине в его личном горе. Не таким он представлял эту встречу с Басовым. Однако, надо было как-то начинать разговор и, показав на портрет, перевязанный чёрной лентой, на котором улыбалась изумительно красивая женщина, он спросил: «Это Ваша мама?
– Да. Она была удивительной актрисой… До последнего дня – на сцене. Никто в театре не подозревал о её болезни! Она скрывала даже от меня! Сколько мужества!
– Я Вам очень сочувствую… Потерять близкого человека – это всегда трагедия. Я, как никто другой, понимаю сейчас Ваше состояние, Вячеслав Петрович. И я вижу, Вы понимаете моё состояние тоже.
– Простите меня, – Басов вытирал слёзы платком, – Я пойду, принесу кофе. Один живу сейчас. Домработница тоже заболела некстати. Не с кем своим горем поделиться.
Он принёс кофейник, поставил чашки.
– Позвольте, я разолью, – предложил Федос, – Какой аромат!
Они, молча, пили кофе. Басов курил, пытаясь успокоиться. Он тоже внимательно слушал Федосея, который долго и сбивчиво рассказывал о состоянии Марии, о её дочери, о том, какие красивые отношения были у них с Марией. Федосей, тоже, едва сдерживая слёзы, рассказал, как он приехал в Москву встретиться с ней, как они потерялись… А потом, эта чудовищная катастрофа! Рассказал о том, как он сам попал в клинику.
Басов был просто потрясён этой историей! Он курил одну сигарету за другой. Потом достал из бара бутылку коньяка и разлил по рюмочкам. Усевшись рядом с Федосеем, он обнял его за плечи: «Вы знаете, Федосей Георгиевич, Вы мне очень симпатичны. Правда. И очень похожи характером на моего отца. Он также мать любил. И роман их тоже начался с переписки. Он на Севере служил, в Североморске. Они два года писали письма друг другу. Раньше мобильников не было. А потом они встретились в Москве. Приехал в столицу, а у него чемодан украли.
– Надо же! – удивился Федос, – и у меня чемодан украли в Домодедово. Какое совпадение!
За разговорами они выпили бутылку коньяка, но хмель их не брал: слишком много пережито эмоций за это короткое время.
«Федосей Георгиевич, – глядя в глаза, говорил Басов, – Я Вас прошу, положитесь на меня. Я всё сделаю для Вас и для Марии. И Лизу вашу не забудем. Она очень заботливая дочь и такая красавица. Я Вам обещаю, что все расходы возьму на себя. Мне главврач ежедневно докладывает о состоянии Немцовой. Вы и меня тоже поймите: ведь в связи с этим ЧП, я сейчас временно отстранён от работы. Расследование идёт. Если Мария умрёт, мне приличный срок светит! И уж, какая там карьера! Да и вообще для меня всё будет потеряно»!
– Вы, Вячеслав Петрович, в таком месте работаете, – неужели у Вас могут быть какие-то проблемы в жизни?
– Важно не место, которое я занимаю в жизни, а то направление, по которому я иду и живу. Поэтому сейчас Ваша Машенька для меня не менее дорога, чем для Вас, Федосей Георгиевич! Я очень переживаю за неё! Очень! Поверьте мне! Даже в церковь ходить начал, молиться о её выздоровлении. Я делаю это не потому, что мне выгодно, а потому что для меня это благо. Вы понимаете меня? Я всё-таки, разумный человек. И вижу теперь, что вдвоём с Вами, Федосей Георгиевич, мы спасём Марию. Обязательно спасём!
Уже начало темнеть, когда Федосей вышел от Басова. Теперь он был не один в своём горе. Вот ведь, как жизнь поворачивается иногда! Ему было жалко и Марию, и этого несчастного депутата. И виновник, и потерпевшая были одинаково близки ему сейчас. Всю обратную дорогу Федосей убеждал себя, что надо быть добрым и уважать всякого человека, какой бы он ни был. Путь назад показался ему намного короче. Да и настроение было совсем другое: ведь если в Думе такие депутаты, как Басов, есть ещё «свет в конце тоннеля» для нашей России.
Федос доехал до клиники «Радожского» и сразу пошёл в палату к Марии. Там всё было по-прежнему. И это его радовало, потому что «конец», о котором все думали, не наступал. А это уже было маленькой победой. Федосей присел на краешек кровати. Он ласково смотрел на свою родную уже «мумию» и мысленно разговаривал с ней: «Всё будет хорошо, Машенька. Я так тебя люблю, моя дорогая! Ничего не хочу – только вернись ко мне! Просидев около Марии полтора часа, он направился к себе в номер.