– ТЫ СОВСЕМ ОФИГЕЛА? Позволяешь другому мужчине прикасаться к себе вот так?! – Я хлопнул дверью кабинета на втором этаже, едва сдерживая ярость.

– Ты совсем офигел назвать меня Харди, когда я ею не являюсь, и устраивать этот спектакль из-за обычного спарринга на ринге? – парировала она, и в ее голосе звучал такой укор, что менее стойкого мужчину он бы сбил с ног. Серьезно. Она хотела отправить меня в ад – и мне там уже было невыносимо.

Сам факт того, что мне пришлось сказать Анастасии не преследовать меня по коридору, чтобы оттащить моего брата от моей жены, уже выбешивал.

Анастасия с матерью заходили слишком далеко ради этой чертовой студии. Они прекрасно знали, что для меня нет ничего дороже Эверли. Они обе усмехнулись, когда спросили: действительно ли я готов пойти на все ради нее? Стоит ли она того?

Я ответил «да», не колеблясь ни секунды. Анастасия улыбнулась, как будто держала меня за яйца.

Они согласились продать мне студию, которая была дорога Эверли, но за огромную сумму и на своих условиях. Анастасии нужно было несколько встреч на камеру, несколько ужинов, пара «дружеских» обсуждений. Она требовала то одно, то другое.

А я хотел только одного – видеть лицо Эверли.

Я не мог рассказать ей, чем занимаюсь. Она бы спорила, убеждала, что справится сама. Она ненавидела, когда ей что-то давали просто так, терпеть не могла, когда кто-то сражался за нее. Это читалось в ее жестах, в том, что она никогда не садилась за руль ни одной из моих машин, не брала деньги у Карла, не просила меня помочь с этой студией йоги.

Но я бы сделал это. Единственное, что имело значение.

Меня не волновали акции империи – с этим я разберусь позже. Сначала я закрою сделку с Анастасией, чтобы Эверли получила то, что для нее действительно важно. А потом приглашу ее на свидание. По-настоящему.

Я хотел, чтобы она знала: я люблю ее.

Мы должны были начать все заново.

Мне было невыносимо больно притворяться, что я ее не люблю, но это был единственный выход. Я не мог вынудить ее завести со мной ребенка – не сейчас, не вот так.

Думать, что она уверена: у нас ничего не получится, что мы не попытаемся все исправить после решения суда… Это сводило меня с ума.

А потом я действительно сцепился с братом за то, что он бросил ее на ринг, как тряпичную куклу. Он вообще газеты не читает?

– Мужчины не должны касаться тебя таким образом.

– Ты сам раньше трогал меня так постоянно, Деклан. Мы спарринговали на ринге, и, черт возьми, мы спарринговали в постели, – ее голос резанул меня, как лезвие. Она зашагала по комнате, взгляд остановился на океане за окном. – И то, что мы больше этого не делаем, не значит, что я не могу делать это с кем-то другим.

– Что, черт побери, ты имеешь в виду?!

Она резко остановилась и повернулась. Глаза сверкали холодной голубой яростью, тело дрожало от напряжения, которого я раньше за ней не замечал.

– Думаешь, мне не все равно на грязные приемы? Мне они нравятся. Мне нравится знать, что я могу постоять за себя на ринге. Что есть люди, которым я достаточно доверяю, чтобы выходить туда вместе со мной.

Она выдержала паузу, стиснула челюсти.

– А что касается нас с тобой… мне нравилось заниматься с тобой, черт побери.

Она зажмурилась, будто больно было это говорить, а потом посмотрела прямо в глаза.

– Но этого больше не будет. Как и нас. Теперь мне придется установить такую же связь с кем-то другим.

Она что, правда думала, что мы так просто отпустим друг друга?

Я не знал, хотела ли она задеть меня, заставить ревновать или просто напомнить, что другой мужчина может завладеть ей, если я не разберусь с завещанием.

Но это добило меня окончательно.

– Что ты сейчас сказала?! – я шагнул вперед, рыча сквозь зубы.

Она не отступила. Напротив, ткнула пальцем мне в грудь:

– Ты больше не тот мужчина, с которым я буду этим заниматься. Но можешь быть уверен, что скоро появится другой.

Развернувшись, подошла к моему столу и что-то быстро напечатала. Принтер ожил, и я увидел ее заявление об увольнении.

– Вот тебе письменное уведомление. Один месяц.

Я не сразу взял бумагу, и тогда она сунула ее мне в грудь, затем схватила меня за запястье, чтобы вложить второй экземпляр в ладонь.

Она уже тянулась к двери, когда я осознал, что теряю ее.

Теряю все, чего когда-либо хотел.

Я перехватил ее локоть и активировал сенсорный замок. Раздался щелчок – камеры в комнате отключились, дверь заперлась.

Я развернул ее к себе.

– Ты не закончила со мной.

– Разве нет? – Ее бровь дернулась вверх.

Эверли жаждала боя. Я чувствовал это.

Она хотела выпустить свою ярость. И собиралась метнуть ее в меня, как огненный шар.

– Ты не можешь отделаться от меня как минимум еще месяц. – Я бросил контракт на стол и подтолкнул ее к нему. – Видишь? Ты сама только что напечатала этот срок.

– Работать на тебя – пустое занятие.

– Для меня это все, потому что я не могу жить без тебя. Я так сильно влюблен, что ничего вокруг не замечаю. Ты знаешь, что я засыпаю, касаясь этого? – Я поднял руку, указывая на нить на безымянном пальце. – И просыпаюсь, все еще чувствуя ее, будто она может приблизить меня к тебе. Я мучился, видя боль в твоих глазах, желая ее облегчить, наблюдая, как ты отдаляешься, и мечтая вернуть тебя. Я. Люблю. Тебя! – вырвалось у меня.

Она стояла передо мной, глаза ее расширились от шока, но все тело словно сжалось от моих слов.

– Ты не можешь говорить мне такое, – прошептала она, стиснув зубы, будто сдерживая гнев. А затем, после мгновения, крикнула: – Ты не имеешь права говорить мне это!

Она бросилась на меня, и я почувствовал, как ее эмоции вырываются наружу, будто ее сердце разрывается на части. Она яростно била кулаками мою грудь, а я позволил ей сделать это, позволил выплеснуть всю ненависть ко мне, потому что сам хотел ощутить ее боль.

Я заслужил это.

Затем я притянул ее ближе, жадно вдыхая аромат ее кокосового шампуня, ощущая тепло ее тела.

– Я чертовски люблю тебя, Капелька. Искренне.

– Нет, ты не можешь. Ты буквально не можешь после того, что сделал. Ты оставил меня ради другой. – Она качала головой, ее подбородок дрожал. – Я не могу полюбить тебя сейчас.

– Ты же не серьезно? – возразил я. Она не могла забыть меня так быстро, даже если верила, что я ухаживаю за Анастасией, что я пытаюсь сделать с ней что-то большее. Верно? Сердце мое сжалось при этой мысли.

Я ублажал Анастасию, появляясь с ней на публике только ради того, чтобы получить студию йоги, чтобы убедиться, что она и ее мать позволят мне выкупить ее. Мы обсуждали это за ужинами, ходили по кругу, выясняя, чего они хотят. Это был цирк, который, как я знал, должен был случиться.

Я знал, что Эверли поверит в это, знал, что раню ее душу.

Но все было не так. Я даже не думал об этом. Я никогда бы не завел ребенка ни с кем, кроме женщины, которую люблю. Но это был единственный способ получить студию ее матери, убедиться, что она не вмешается, сделать все правильно, даже если это казалось неправильным на мгновение.

Мне нужно было держать ее на расстоянии, но я потерял контроль. Потерял рассудок в тот момент. И даже тогда он снова ускользал, когда она пожимала плечами, будто я ничего для нее не значил.

Поэтому я действовал. Шагнул вперед и резко стянул с нее штаны, чтобы доказать свою позицию. Она ахнула, когда я сорвал и белье.

Я толкнул ее к столу, и она нагнулась над ним, продолжая выкрикивать свои гневные слова.

– Может, я и хочу, чтобы ты трахнул меня, Деклан. Может, мне нужно закрыть эту главу, но я все еще не твоя, и мы все уже закончили.

– Нет, – твердо заявил я. Указал на заявление, которое она оставила на столе. – Ты сама написала, что я буду владеть тобой еще месяц, пока ты не уйдешь. Перечитай, Эверли. Если хочешь, я принесу документы о разводе. Вот мой телефон, – швырнул я его на стол. – Позвони адвокату, если хочешь.

Я начал ласкать ее, и она застонала. Это было доказательством, что я управляю ситуацией, что не отпущу ее так легко.

Я не стал ждать. Стянул шорты и вошел в нее резко, без сдержанности, без колебаний. Это было так, как она хотела. Моя хватка оставляла синяки, а ее ногти впивались в дерево, оставляя следы.

Мне было все равно. Я дергал ее темные волосы каждый раз, когда входил и выходил.

– Твое тело. Твое сердце. Они мои. Никакой листок бумаги не изменит этого. Ни через день. Ни через месяц.

– Они не твои, – выдохнула она. Она, вероятно, думала, что я не услышу, но я взорвался.

Мои толчки стали хаотичными, руки заскользили по ее телу, касаясь ее везде, будто я не мог насытиться. Я сжал ее грудь и шлепнул по заднице.

– Сколько раз ты ослушалась меня? – спросил я ее.

Она закричала, что не знает. Конечно, она думала, что мы оба сбились со счета.

– Двадцать один, – произнес я. – Двадцать один раз ты ослушалась: не позволила мне открыть дверь для тебя, не позволила позаботиться о тебе.

– Ты же не серьезно… – Я шлепнул ее по заднице с силой, а затем вошел в нее.

Громкий звук, смешанный с ее стонами, снова разнесся вокруг нас. Я вытащил свой член, позволяя пирсингу скользить по ее клитору.

– Помнишь свое стоп-слово, детка?

Она кивнула, прикусив губу, но я знал, что она не воспользуется им. Она хотела этого, нуждалась в этом так же, как и я.

Боль. Удовольствие. Болезненное удовольствие.

Как йо-йо, с которым играет умелый мастер, она кричала и стонала каждый раз, когда я шлепал ее по заднице, а затем входил в нее своим членом, поднимая ее все выше и выше, ближе и ближе к оргазму.

– Пожалуйста, – прошептала она, и я засмеялся, но в этом не было радости. Это было мучительно. Я потерялся в аду, желая поступить правильно и зная, что не могу. Я не мог остановиться, даже если бы хотел.

– Используй свое стоп-слово, – приказал я, потому что, черт возьми, я должен был остановить себя.

– Нет, – громко сказала она. Она испытывала меня, знала, что я пойду дальше.

– Капелька, я трахну тебя так жестко, что тебе будет трудно сидеть завтра. Это то, чего ты хочешь?

– Это то, о чем я умоляю, – прошептала она. А затем простонала: – Пожалуйста.

– Господи, почему ты такая чертовски хорошая? Моя хорошая девочка, умоляющая меня, знающая, что я не смогу устоять. – Я зарычал и снова шлепнул ее по заднице. Ее кожа стала розовой. – Я не смогу бросить тебя, даже если попытаюсь. Ты сломала меня, как я сломал тебя. Ты нужна мне. Нужна за завтраком, за ужином, здесь, везде. Я не могу дышать без тебя, никогда не смогу жить без тебя.

Слезы текли по ее щекам, пока я шлепал ее упругую задницу пятнадцать раз. Я наблюдал, как ее кожа краснеет все больше и больше, и как мой член блестит все сильнее с каждым толчком. Ее возбуждение стекало по бедрам, она принимала каждый сантиметр моего члена, будто была создана только для меня, а ее стоны становились хриплыми. На последнем шлепке я полностью вышел из нее, чтобы поиграть с ее чувствительной кожей пальцами.

– Ты. Моя. Жена. Эверли. Ты понимаешь это?

– Да. Да. Да, – она шептала снова и снова, и я знал, что она кончает. Я чувствовал, как она пульсирует внутри, сжимается. Я снова ввел в нее палец и загнул его, коснувшись точки G.

– Хорошая девочка, – я растянул эту фразу, позволяя ей управлять моей рукой. Потом я снова вошел в нее. – Ты чувствуешь меня здесь, детка?

– Деклан…

Я провел большим пальцем по ее клитору, и она ахнула, когда я сказал:

– Ты вся дрожишь из-за меня прямо сейчас, Капелька. Твой клитор хочет, чтобы я его ласкал, да?

Она не ответила, даже когда я ввел головку своего члена в нее, и она попыталась откинуться назад, чтобы принять его полностью.

– Ты не получишь мой член, пока не скажешь это, детка. Скажи мне, что хочешь, чтобы я ласкал твой сладкий клитор. Скажи мне, что хочешь этого, что ты все еще моя.

Она покачала головой и прикусила губу, но ее бедра двинулись навстречу мне.

– Я больше не твоя.

Ее слова свели меня с ума. Я хотел трахнуть ее так жестко, чтобы она запомнила, кому принадлежит, кому принадлежу и я.

– Ты моя жена. Я твой муж. Ты моя. Я твой, Капелька. Это не изменилось.

Я вошел в нее сильно и быстро, желая, чтобы она почувствовала нашу связь, желая, чтобы она любила меня, как я люблю ее, желая, чтобы она поняла, что мой член принадлежит только ей. Сжавшись внутри, она застонала:

– Я ненавижу то, как сильно скучаю по этому, ненавижу, что ты прав, хотя должен быть неправ.

– Вот так. – Я откинулся назад и снова вошел в нее безжалостно, яростно, без сожалений, даже стол задрожал под нами. Я хочу, чтобы она почувствовала все. – Это тело принадлежит мне.

Она кивнула и застонала, будто больше не могла отрицать это.

– Я твоя.

Моя хватка на ее теле усилилась, и я знал, что потом на нежной коже выступят синяки. Я слишком сильно боялся, что это закончится, и я снова потеряю ее, поэтому не смог сдержаться.

– Хорошая девочка. Ты моя. Ты всегда будешь моей.