Лиза

Врач оказался приятным мужчиной лет пятидесяти, с редкими седыми волосами и добрыми, теплыми глазами, которые, казалось, видели не только мою физическую оболочку, но и всю усталость моей души. Его руки были мягкими, но движения точными, когда он осторожно осматривал меня, словно хрупкий сосуд, который вот-вот разобьется. Он задавал вопросы, на которые мне было невыносимо неловко отвечать: о моём сне, об аппетите, о настроении, о боли. Каждый вопрос, казалось, вынимал из меня ещё одну крупицу сил, заставляя стыдиться своей никчемности. Глеб все это время стоял за дверью, я видела его высокий, могучий силуэт через матовое, чуть запотевшее стекло, словно темный рыцарь, ожидающий своей принцессы. И, как ни странно, почему-то от этого было спокойнее. Его невидимое присутствие, его молчаливая поддержка, которую я чувствовала на каком-то подсознательном уровне, давали мне странное ощущение защищенности. — Молодая девушка, а выглядите, простите, на все пятьдесят. — Врач покачал головой, и в его голосе слышалась искренняя жалость. — Истощение, анемия, хроническая усталость. Вы, милая моя, умудрились довести себя до ручки. Когда вы последний раз нормально ели? Спали?

Я лишь бессильно пожала плечами. Не помню. Может месяц назад? Или два? Я давно перестала отсчитывать время, живя от одного дня к другому, словно в тумане.

— Вам нужен покой, нормальное питание и сон. Много сна. — Он выписывал что-то на бланке. Его перьевая ручка царапала бумагу, и этот звук казался оглушительным в тишине кабинета. — Вот рецепты. Витамины, легкое снотворное, что-то для нервов. И желательно к психологу сходить, а лучше сразу к психиатру. — Я не сумасшедшая. — Слова вырвались у меня резче, чем хотелось. Прозвучали надрывно, почти истерично. Эта мысль, о моём возможном безумии, пугала меня больше всего. — Никто и не говорит, что сумасшедшая. — Врач мягко, почти отечески, ответил, его глаза излучали понимание. — Но у вас депрессия, причем запущенная. Это болезнь, Лиза. Болезнь, а болезни нужно лечить. И не стоит ее стыдиться или игнорировать. Подумайте об этом.

Когда я вышла из кабинета, чувствуя себя опустошенной, но в то же время странно облегчённой, Глеб тут же подошел ко мне. Его рука, такая контрастно большая и теплая, легла на мою, маленькую и холодно-бледную, и он, не говоря ни слова, повел меня к выходу из клиники. Его молчаливое понимание было красноречивее любых слов. — Что сказал доктор? — спросил он уже в машине. Его голос был низким, спокойным, но я чувствовала в нем напряжение, словно он ждал приговора.

— Ничего особенного. Устала просто. — Я отвела взгляд, уставившись в окно на мелькающие серые пейзажи. Не хотела, чтобы он знал, какая я никчёмная, сломанная. Не хотела, чтобы он видел всю гниль моего существования. Лиза, позвал он меня. В его голосе прозвучало столько скрытого сожаления, столько нежности, что я нехотя посмотрела на него. Его серые глаза, обычно стальные и непроницаемые, сейчас были полны тревоги. — Не врите мне.

Пожалуйста.

От этой просьбы, сказанной им, таким большим, сильным мужчиной, просящим меня, такую маленькую и ничтожную, что-то ёкнуло в груди. Что-то, что давно замерло, вдруг ожило, болезненно сжавшись. Удивляло. Такой властный и могучий, а просит. Меня.

— Депрессия. Истощение. В общем, я развалина. — горько усмехнулась я, не дождавшись, пока слова вырвутся. — Можете высадить меня тут, я дальше сама дойду. Мне нечего вам предложить Нет. — Его голос был твердым, как скала, не допускающим возражений. Он резко завел мотор. — Вы поедете со мной. Куда? — встрепенулась я, отшатнувшись от него, словно меня ударили. Страх снова начал подкрадываться, сдавливая грудь.

Домой. Ко мне.

Как ни в чем не бывало, ответил Глеб, его голос звучал так просто, так обыденно, словно он предлагал мне чашку чая. — Вам нужен покой и уход. Профессиональный. Я обеспечу и то, и другое. С меня глаз не спущу.

— Вы с ума сошли! — воскликнула я, мои слова прозвучали, наверное, как писк испуганной мыши. — Мы едва знакомы! Я

не могу просто взять и поехать к вам жить! Я не какая-нибудь... Можете. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалась такая незыблемая уверенность, такая сталь, что я притихла. — И поедете. У вас есть кто-то, кто о вас позаботится так, как нужно? — Я молчала, сглотнув, ее руки нервно сжимали края куртки, которую он дал мне. У меня не было никого. — Вот именно. А мне вы нужны здоровой. Целой и невредимой.

Зачем? — Вырвалось у меня снова. — Зачем я вам? Вы меня даже не знаете! Глеб резко остановил машину. Тормоза взвизгнули, бросая меня вперед, но ремень безопасности удержал. Он развернулся ко мне всем телом, полностью. В его глазах, этих глубоких серых глазах, плескалось что-то горячее, первобытное, такое дикое, что я инстинктивно прижалась к двери, пытаясь убежать от этой мощи. Его запах — терпкий, древесный, с еле уловимыми нотками леса — теперь казался сильнее, окутывал меня, не давая дышать. — Потому что вы моя. — Просто сказал он. Эти слова прозвучали как приговор. Или как клятва. — Я знаю, это звучит безумно. Мы знакомы всего три недели. Но я точно знаю — вы моя. И я не отпущу вас. Никогда. Никому. От этих слов сердце забилось так сильно, словно пытаясь вырваться из груди, чтобы найти свой путь к нему. Я услышала его стук в ушах, заглушающий все остальные звуки. Дышать стало тяжело. Паника начинала накрывать меня, привычная, старая знакомая паника, но... странно. Вместо привычного, всепоглощающего ужаса, было что-то другое.

Волнение? Предвкушение? Ощущение, что все наконец стало на свои места? Я... мне нужно подумать. — Выдавила я, пытаясь собрать свои мысли, которые разлетелись, как воронье, от его слов. Хорошо. — Он кивнул, словно принял мое решение, его взгляд смягчился. Но только на мгновение. — Тогда пока отвезу вас к себе за вещами. Но завтра я заеду за вами. И послезавтра. И через неделю. Пока вы не согласитесь. Пока не поймете, что другого пути у вас нет. Потому что я не уйду. Я буду рядом. Всегда.