Я просыпаюсь от того, что мне холодно. Там, где ты лежала, теперь только прохладные простыни. Мое сердце испуганно толкается в ребра, но тут же успокаивается, ведь я вижу тебя на подоконнике. Ты сидишь, обняв ноги. Твой профиль в синей рассветной дымке кажется полупрозрачным, невесомым, словно силуэт на выцветшем старом фото. Я приподнимаюсь, смотрю на тебя и пытаюсь запомнить каждую деталь. Жаль, тебя не было в моем прошлом, но ты – мое будущее, и оно уже наступило. Оно здесь.

– Ты чего? – спрашиваю я.

Ты оборачиваешься, и на твоем лице расцветает улыбка. Ты всегда улыбаешься, когда смотришь на меня.

– Просто не спится, – объясняешь.

– Иди ко мне, – я хлопаю ладонью по постели.

Тебя не нужно долго уговаривать, ты спрыгиваешь и забираешься ко мне под одеяло. Прижимаешься, закидываешь на меня ногу, засыпаешь меня поцелуями.

– Моя девочка, – шепчу я, целуя тебя в макушку.

Ты сделала меня жутко сентиментальным. Мой гребаный мир был уныло-черно-белым до тебя, а сейчас в нем столько красок, что я с непривычки все время хожу пьяный от счастья.

– Когда ты захотел впервые убить? – твой голос звучит странно, и я улавливаю в нем нотки сожаления или тревоги.

– В смысле, серьезно подумал об этом?

– Нет, вообще.

– Не знаю, лет в двенадцать, наверное, – рассуждаю я. – Это не была ярость к обидчику или что-то вроде. Мне просто было интересно, что я почувствую, если увижу, как теплое, живое, думающее и говорящее существо вдруг превратится в остывающую плоть, не способную двинуться или произнести слово. И чем старше я становился, тем сильнее делался этот интерес. – Я глажу твою ногу, мне нравится ощущать твое тепло под подушечками пальцев. Хочу, чтобы ты всегда была теплая и живая. Уже не представляю жизни без тебя. – А почему ты спрашиваешь?

– Просто задумалась.

– О чем? – Легонько щипаю тебя.

– Да так, – смеешься ты, – просто.

– Ну, говори.

– Думаю о нашей жизни. Сейчас все так хорошо, но… непрочно. Меня тошнит от этой неопределенности. Мы все время куда-то едем, нигде надолго не задерживаемся. А что, если однажды мне захочется иметь дом, печь тебе пироги? Что, если я захочу семью?

– Значит, у нас все это будет, – искренне отвечаю я.

Цель моей жизни – исполнение твоих желаний.

– Разве такие, как мы, заводят семьи? – Ты смотришь на меня с грустью.

– Мы с тобой уже семья.

– А если я захочу стать мамой?

– Тогда я буду самым счастливым сукиным сыном на всей планете! – восклицаю я, обнимая тебя крепче.

Ты улыбаешься. Эмоции разворачивают во мне самую настоящую войну. Разумеется, я не идиот и понимаю, что вечно скитаться от отеля к отелю не получится. Нам все равно нужно будет где-то осесть.

– Мне кажется, я теперь все время хочу убивать, – признаешься ты.

– Я мог бы сказать, что это пройдет, но увы – стоит войти во вкус, и уже невозможно остановиться.

– А если нас поймают?

– Этого не будет, – обещаю я.

– Я чуть с ума не сошла, когда тебя арестовали по подозрению в убийстве Войтека!

– Но ведь все обошлось.

– Как у тебя все просто! – Ты бьешь меня своей крохотной ладошкой в грудь. – Я говорю серьезно!

– Ты вытащила меня, – шепчу я, сжав рукой твое лицо и целуя тебя в губы.

– Обещай мне, – строго требуешь ты, забравшись на меня сверху. – Что, если нас повяжут, мы умрем вместе. Пусть лучше нас застрелят, чем сидеть до конца жизни в разных камерах.

– Я скорее отрежу себе яйца, чем позволю тебе умереть, – отвечаю я, перекатившись и оказавшись на ней. – Если нас достанут, я возьму все на себя, ясно? Ты никого и пальцем не трогала, тебя отпустят.

– Нет, – ты мотаешь головой.

– Да, – жестко говорю я. – И только попробуй ослушаться.

– Пф.

Ты закатываешь глаза. Упрямица.

– Если меня арестуют, ты не высовываешься, поняла?

– Ни за что! Я не буду сидеть и смотреть, как тебя пускают в расход!

– Мара. – Моя ладонь сжимает твое горло. – Посмотри на меня. – И, дождавшись, когда твои глаза вонзятся в меня, продолжаю: – Не смей подставляться, если меня сцапают. Ясно?

– Ясно, – цедишь ты. – Но тогда это правило работает в обе стороны. Не смей высовываться, если я попаду в их лапы.

– Что за разговоры вообще? – злюсь я.

– Не смей, – повторяешь ты с угрозой, – это будет предательством с твоей стороны.

– Вот дурочка, – усмехаюсь я.

Но ты так яростно бьешь мне кулаком в бок, что меня прошивает болью. Я стискиваю челюсти. У тебя такой взгляд, будто ты собираешься уничтожить меня и весь мир заодно.

– Мы договорились? – хмуришься ты.

И я целую тебя вместо ответа, еще даже не зная, как близко мы к краю пропасти.

– Я буду здоровенный омлет! – тараторишь ты. – И бекон! И самый черный кофе, какой только можно придумать!

Я по привычке закидываю в рюкзак твою камеру. Надеваю черные очки, кепку, футболку, кеды. Мы с тобой словно обычные туристы, никто не обратит на нас внимания. Перед выходом из номера я любуюсь тем, как соблазнительно узкие шортики обтягивают твою круглую попку. Ты выглядишь аппетитно. Даже чересчур – твой топ больше походит на бандану, и мне опять придется наблюдать, как все мужчины вокруг пускают на тебя слюни.

– Может, мне выучиться на режиссера? – спрашиваешь ты, хихикнув.

– А это мысль, – отвечаю я, прихватив тебя за талию, – ты умеешь передать в кадре чувства. Я бы тобой гордился.

– Что такое? – спрашиваешь ты, когда я резко останавливаюсь.

Но вместо ответа я грубо хватаю тебя за локоть и утягиваю за угол здания.

– Да что с тобой? – Ты приподнимаешь очки.

Я закрываю тебе рот ладонью.

– Тс-с!

Твои глаза широко распахиваются.

– Тихо, – велю я и осторожно высовываюсь из-за угла.

Проклятье! Двое полицейских обходят нашу тачку кругом, сверяют номера. Один из них что-то передает по рации.

– Нужно валить, – говорю я, хватая тебя за запястье.

– Да что, блин, такое? – сопротивляешься ты.

– Они нашли нашу тачку, нужно уезжать отсюда.

– Тогда нужно вернуться в отель, забрать наши вещи!

– Исключено, – резко отвечаю я, ускорив шаг. – Сейчас там будет куча полицейских, они узнают, где мы остановились, и вломятся в номер.

– Предлагаешь все бросить? – твой голос дрожит, ты на грани истерики. – Там твоя коллекция ножей, все наши шмотки и побрякушки из дома Каминских!

– А документы?

– Во внутреннем кармане рюкзака. Там же, где остатки денег.

– Отлично.

– Ян, а что мы будем делать? – спрашиваешь ты, едва поспевая за мной.

– Все нормально, не переживай, – твердо говорю я.

У меня в кармане лежит стилет. Привычка всегда брать с собой хоть какое-то оружие меня не подвела.

Квартирка над супермаркетом. Окно разбито и заделано фанерой. Я договорился с одним типом в баре, чтобы он пустил нас переночевать, и вот мы здесь, пока он надирается в хлам за наш счет.

– Не волнуйся, завтра я найду тачку, и мы уедем.

– От простыней пахнет плесенью и табаком, – вздыхаешь ты. – Почему нельзя было остановиться в каком-нибудь отеле?

– Потому что это опасно. – Я передаю тебе газету, которую прихватил в магазине на углу. – По всему городу развешаны ориентировки. Они ищут миниатюрную блондинку и высокого брюнета. И еще полиция назвала наши имена.

– Дай-ка сюда, – ты выхватываешь газету и исступленно водишь глазами по строчкам. – Черт, они нашли кого-то из приюта, кто дал им интервью. «Одна из девушек, пожелавшая остаться неизвестной, сообщила, что Зелиньская показала себя упрямой и конфликтной. Она постоянно спорила с монахинями, вела себя вызывающе и просила звать ее Марой. А Яна Копача она называла своим парнем, так что мне слабо верится в то, что тот удерживает ее силой». Что? Вот сука! И кто эта тварь?

– Какая разница?

– Это все неправда! Ну, или… не все.

– Плохо то, что они напали на наш след, и нам теперь придется быть осторожнее.

– И что мы будем делать?

– Поедем в Россию. Там легче скрыться. К тому же у меня есть счеты с тем, кто сделал мою жизнь в детдоме невыносимой. Я хочу навестить его.

Всю свою жизнь я чувствовал себя изгоем, Мара, и думал, мне никогда не обрести того, кто будет заботиться обо мне, гордиться мной, кто полюбит меня без оглядки. Но теперь все изменилось, и я знаю, что иногда приходится делать плохие вещи, чтобы плохие люди получили по заслугам, и справедливость внутри меня жаждет одержать новую победу.

– Они окрестили тебя Эльблонгским хищником, – теперь ты усмехаешься. – А меня твоей Кровавой невестой. Бу-у!

Я включаю маленький допотопный телевизор, стоящий на подставке у окна. Изображение идет рябью, сигнал прерывается, но звук хороший.

– Касия, дайте комментарий! – вопит журналист, следуя за какой-то женщиной.

– Ждите официальных заявлений, – сухо бросает она, даже не обернувшись.

«Касия Шиманьская – детектив, возглавляющий расследование по делу „кровавой парочки“», – указано в самом низу дергающейся картинки.

– Правда, что они скрывались в Эльблонге и полиция нашла орудия убийств в отеле, где они останавливались?

Но женщина уходит, не ответив.

Ты подходишь, встаешь рядом со мной, и мы вместе досматриваем сюжет, в конце которого на экран выводят наши портреты.

– Да и плевать, – говоришь ты. – Эти идиоты думают, что знают о нас все. На самом деле не знают ни черта.

Но по твоему голосу я чувствую, насколько ты встревожена.

– Иди ко мне, – шепчу я, сгребая тебя в охапку.

Я не хочу, чтобы ты боялась, и сделаю все, чтобы ты была в безопасности. Я подхватываю тебя, кружу в колыбели своих рук и аккуратно опускаю на постель.

– Мы выберемся, – обещаю я, медленно покрывая поцелуями твое тело.

Наша любовь – самое ценное, что у нас есть. Нужно ее сберечь. Я не прощу себе, если с тобой что-то случится, Мара.

Мы трахаемся, словно восхитительные и необузданные дикие животные, и после ты сладко засыпаешь на моем плече. Если придется, я уничтожу весь мир ради тебя, мой ангел.