Дорога стелется черной лентой, утопая в тумане. «Тойота» жадно глотает километр за километром. Мы едем в полной тишине, и я то и дело поглядываю на спящую тебя. Ты прекрасна, Мара. Ты – идеальное создание, клянусь. Даже в этих адских тряпках, со спутанными волосами, с приоткрытым во сне ртом. Ты ангельски красива – глаз не оторвать. Хотя я оторвал бы глазные яблоки любому, кто посмеет пялиться на тебя вот так – жадно и неприкрыто, как я сейчас.

Никому, кроме меня, не позволено задерживать на тебе взгляд. Ты – моя, и только я могу бессовестно пялиться на тебя, умирая от неизвестных мне прежде чувств – от нежности, страсти, восхищения и желания.

Я думал, у меня нет сердца, Мара, пока оно не забилось так сильно в день нашей встречи. Ты растопила его одним своим взглядом. Затем твои слова заставили его встрепенуться, а прикосновение наполнило мое сердце силой, и теперь оно бьется лишь для тебя. Пока наша смерть нас не разлучит, мой ангел.

– Уже приехали? – сонно бормочешь ты, открыв глаза и приподнявшись, когда мы паркуемся возле большого коттеджа.

– Да. Добро пожаловать в дом мечты, – произношу я, ловя взглядом твою реакцию.

Ты смотришь на дом. Затем смотришь на меня. Потом опять на дом.

– Чей он?

– Судя по письмам в ящике – четы Каминских. Они в путешествии по Африке, вернутся только на будущей неделе – это я узнал, прослушав их автоответчик.

– Ты вломился к ним в дом? – твои глаза вспыхивают азартом.

Натурально.

Я так боялся, что то, что я сделал со священником, тебя оттолкнет. Ну, знаешь, людям свойственно впадать в оцепенение или панику при виде крови. Некоторые кричат, бьются в истерике или валятся в обморок. Но то, как ты наблюдала за каждым моим действием, с каким интересом ждала развязки и не дрогнула перед видом мертвого тела, делает меня твоим преданным поклонником. Я восхищен и пленен тобой, Мара.

– Подумал, нам нужно будет где-то остановиться, переждать пару дней, – говорю я, пожав плечами. – Этот дом идеален, стоит на отдельном участке, посторонние сюда не сунутся.

– Кроме нас, – усмехаешься ты.

– Представим, что он наш.

– Мне нравится.

Мы выходим из машины, и ты бежишь ко входу.

– Неужели у них нет сигнализации?

– Многие экономят на этом, а еще на страховке. Восточная Европа, детка!

– Как здесь красиво! – Ты кружишься, разглядывая фасад, входную группу и цветы, растущие на клумбах. – Когда-нибудь я тоже хочу жить в таком доме!

И вновь я ощущаю, как заряжаюсь от тебя электричеством и буквально потрескиваю. Вот оно. Мне хочется исполнять твои желания. И любоваться тобой до бесконечности долго. И слушать тебя. И уступать тебе. И заботиться. И быть твоей опорой. Мы оба прежде не знали настоящей любви, Мара. Что, если это судьба? Вдруг мы созданы, чтобы стать спасением друг для друга, а?

– Открывай уже! – нетерпеливо просишь ты, переступая с ноги на ногу.

Словно и не было никакого убийства полтора часа назад. Словно мы с тобой двое юнцов, сбежавших из дома и планирующих заняться сексом в отеле.

Я открываю двери, и ты входишь.

– А свет? Можно его включать?

– Включаю, – отвечаю я, повернув выключатель.

– Ого-о! – тянешь ты, оглядывая холл. – Потрясающе!

Нет, это ты потрясающая, детка. В этом мешке и моей куртке сверху, с прилипшими к лицу волнистыми прядями. Даже ссадины и отеки на лице ни капли тебя не портят. Ты – настоящее совершенство. Чудо как хороша!

– Надеюсь, у госпожи Каминской найдется приличное платье? – хихикаешь ты, рассматривая фотографии в рамках.

Снимаешь промокшую куртку, бросаешь на спинку кресла.

– Если нет, я куплю тебе все платья мира, пока мы не найдем идеальное.

Ты оборачиваешься и внимательно смотришь на меня, словно пытаешься понять, искренен я или нет. По тому, как улыбка постепенно захватывает твое лицо, я понимаю, что ответ, который ты нашла, верный.

– Здесь точно никто не найдет нас?

– Никто, – обещаю я. – Здесь была пара камер, но я зациклил изображение на них, так что если хозяева и подключатся к трансляции, то ничего интересного не увидят, – и, заметив, как ходят ходуном твои плечи, добавляю: – Ты замерзла, я наберу тебе ванну.

– Было бы здорово, я воняю мокрой псиной, – смущенно замечаешь ты, убрав пряди волос за уши.

– Не волнуйся, такой запах ассоциируется у меня со спокойствием и теплом. – Улыбнувшись, я указываю на кухню: – В холодильнике есть еда.

– Хорошо, – ты киваешь.

Включив теплую воду и добавив в ванну пену, я возвращаюсь обратно. Застаю тебя на кухне, сооружающей бутерброд из хлеба, салатных листьев, помидоров и ветчины. Мне нравится наблюдать за тем, как твои ловкие пальчики подхватывают мясные ломтики и водружают их на самый верх башни из начинки, а потом прижимают хлебом всю конструкцию.

– Я и тебе сделала, – мягко говоришь ты, придвигая ко мне тарелку.

Я бы с удовольствием съел тебя саму, но радуюсь бутерброду, словно голодный пес.

– Спасибо, – откусываю, жую. – Мм, вкусно.

– Ты не сказал почему. – Ты продолжаешь внимательно смотреть на меня.

– Что «почему»?

– Почему запах уличной собаки ассоциируется у тебя со спокойствием и теплом? – Улыбка обнажает милые ямочки на твоих щеках.

– В детстве я жил у бабушки с дедушкой. У них был беспородный пес. Когда меня запирали в сарае, он ложился рядом, чтобы согреть. Иногда мы по трое суток могли сидеть там голодными, пока бабка с дедом пили не просыхая.

Я первые произношу это вслух и чувствую себя невероятно уязвимым. Ни перед кем в целом мире я бы не произнес этих слов, Мара, ведь целому миру плевать на меня. Но не тебе. Ты смотришь так, словно все понимаешь. Словно знаешь, каково это – быть отвергнутым.

– Это ужасно, – хрипло произносишь ты, откладывая бутерброд обратно на тарелку.

– Нужно обработать твои раны, – замечаю я, почувствовав, как пересохло в горле под твоим взглядом.

Нахожу в одном из ящиков гарнитура аптечку и достаю из нее все необходимое.

– Сейчас, только вымою руки еще раз. – Я иду к раковине, заодно выкладываю из кармана ножи – нужно будет отмыть их позже.

Вытерев руки полотенцем, перехватываю твой взгляд, направленный на ножи. Твои зрачки темнеют, когда ты видишь следы крови на клинках. Я замираю, не зная, чего ожидать. В голове проносятся разные мысли: может, ты напугана? И тебе хочется убежать? Или ты сейчас схватишь один из них и всадишь мне в грудь?

Мой пульс взмывает до небес.

– Можно? – тихо спрашиваешь ты.

– Что? – уточняю я с осторожностью.

– Подержать их, – отвечаешь ты, сделав нерешительный шаг и замерев. – Ножи. Я… хочу подержать их в руке.

Я делаю глубокий вдох.

– Конечно.

Ты подходишь ближе, но не спешишь брать ни один из них. Разглядываешь лезвия, испачканные кровью, тяжело дыша. Я как будто даже знаю, о чем ты думаешь: ты прокручиваешь в мыслях то, что случилось в келье, – снова и снова. Я и сам так делаю. Это доставляет мне удовольствие.

Наконец, ты решаешься.

Берешь боуи. Твои пальцы дрожат, ты сглатываешь. Поднимаешь клинок выше, рассматриваешь со всех сторон, затем сжимаешь рукоять увереннее.

– Ну как?

– Он… красивый, – с придыханием говоришь ты. – И смертоносный.

– Не бойся, нанеси удар. – Я встаю сзади тебя, прижимаюсь к твоей спине, беру твою руку и направляю ее. – Вот так.

Ты плавно разрезаешь ножом воздух. А я вижу, как ты медленно повторяешь движение, которым я всадил этот клинок в горло несвятого отца.

– Теперь попробуй быстрее, – шепчу я тебе на ухо.

И ты наносишь резкий удар, поражая невидимого противника. Я вижу, как бьется венка на твоей шее, слышу, как учащается твое дыхание.

– Отлично.

– Что ты почувствовал, когда сделал это? – спрашиваешь ты.

Твоя грудь высоко вздымается на вдохе и опускается на выдохе. Моя рука осторожно ложится на твою талию, пальцы впиваются в твою кожу через ткань платья.

– Облегчение. Удовольствие. Свободу.

Ты кладешь боуи на место и решительно берешь керамбит.

– С ножом действительно удобнее, – говорю я, помогая тебе правильно расположить рукоять в ладони. – А этот – настоящее произведение искусства. Хорошо лежит в руке и незаметен под одеждой или в рукаве.

Я вожу твоей рукой, имитируя отсекающие удары. Слева направо, справа налево. А затем помогаю тебе вспороть брюхо твоему невидимому противнику одним резким движением.

– Он как коготь, – восхищенно произносишь ты на выдохе.

– Давай, попробуй сама, – шепчу я. Отпускаю твою руку, и моя ладонь свободно скользит вниз по твоему животу. Твое дыхание сбивается с ритма. – Давай, детка.

Ты делаешь все, как я и учил, затем смеешься, наполняясь восторгом до краев.

– Можно я сама их вымою? – просишь ты, позабыв о том, что мы собирались обрабатывать твои раны.

Моя сильная девочка.

– Конечно, – разрешаю я.

И, сидя на столе, наблюдаю, как твои пальцы аккуратно скользят по острым лезвиям, омывая их водой и натирая до блеска чистящими средствами. Не думал, что это настолько завораживающее и возбуждающее зрелище.