– Спасибо, что пришел. – Нина встретила его у лифта и пожала руку.

Она была немного полноватой и всегда одевалась исключительно в рубашки и мешковатые джинсы. Вероятно, именно поэтому в свои тридцать пять так и не нашла себе никого. Каждый раз, глядя на нее, Марк думал о том, что стоит ее переодеть, причесать, и Нина посвежеет и помолодеет.

– Пойдем, познакомлю с операми, – сказала она.

Марк вежливо улыбнулся и последовал за ней. Он прекрасно понимал принципы работы органов внутренних дел, но предпочитал сначала как следует во всем разобраться, составить профессиональное мнение, а затем уже делиться выводами. Необходимость обсуждать свои беседы с задержанной на этом этапе вызывала у него легкое раздражение.

– Михаил, Виктор, а это Олег Анатольич, – представила она мужчин, сидевших за столом в комнатке для совещаний.

Новак, конечно, ни одного имени не запомнил.

– Добрый день, – он пожал руки каждому по очереди. – Очень приятно.

– Как вам удалось заставить ее говорить? – спросил один из оперов. – Ребята, которых приставили охранять ее, говорят, она болтает с вами без умолку, а до этого молчала, словно воды в рот набрала.

Психотерапевт положил папку со своими записями на стол и занял один из свободных стульев.

– Просто я умею расположить к себе, – ответил он, пожав плечами, затем улыбнулся. – Вообще, я думаю, она хотела говорить, но ждала кого-то, кому сможет открыться. Того, кто не будет слишком давить.

– Марк, будешь кофе? – спросила Нина.

– Да, спасибо, – отозвался Новак.

– Сначала мы думали, может, дело в незнании языка, – говорит один из оперов, – вызвали переводчика, но Зелиньская тупо молчала и смотрела в одну точку. Ни с нами, ни с врачами, ни с психологом не проронила ни слова, последний и рекомендовал поместить ее в больничку, а не в камеру.

– Такое часто бывает с теми, кто получил психические травмы, – объяснил Марк. Повернувшись, он уставился на информационную доску, к которой были прикреплены фотографии по делу. – Таким… э… пациентам требуется время, чтобы прийти в себя после травмирующих событий.

Вид крови и мертвых тел в очередной раз заставил Новака поежиться.

– Как она вообще? Вы уже говорили об убийствах?

– Не особо, – признался Марк. – Мы продвигаемся постепенно, я боюсь ее спугнуть: нельзя, чтобы она опять закрылась.

– Она осознает значение слова «виновата»? – спросила Нина, поставив перед ним чашку кофе.

– Единственное, что Зелиньская сказала по поводу убийств, это то, что она невиновна и «никого даже пальцем не тронула», – ответил он.

Следователь села рядом, она продолжала внимательно смотреть на него.

– А ты что думаешь? Считаешь, Мара действительно могла быть его заложницей? Почему тогда она не сбежала?

– Обычно все намного сложнее, чем просто «белое» и «черное», – произнес Марк, размешивая сахар ложечкой. – Вы ведь видели раны на ее теле?

– Медики, которые обследовали ее при поступлении в больницу, сказали, что раны старые. Вряд ли это Копач нанес их ей.

– Если то, что она говорит о своей семье, правда, то это многое объясняет насчет ее психотипа и темперамента. Родители Мары крайне религиозны. Она посещала церковно-приходскую гимназию, где царили не менее строгие правила, чем дома. В юности девушка подвергалась издевательствам со стороны матери и отца: ее били, наказывали за малейшую провинность. Те шрамы на руках – результат ожога: родители облили ее кипятком за мастурбацию, так как это грех, по их мнению. Вполне вероятно, что, вырвавшись из дома и оказавшись в плену у убийцы, она чувствовала, будто оказалась на свободе.

– Этого нет в той информации, что передали нам поляки, – заметил один из мужчин.

– Зато у нас есть материалы по убийству в приюте Святой Магдалины, – произнесла Нина, поднялась со стула и отправилась к дальнему столу, где стоял компьютер.

– Еще очень рано делать выводы, – сказал Марк, глотнув кофе. – Мы еще в процессе обсуждения вопросов, касающихся истоков ее психологических травм, но я изучил бумаги из клиники, куда ее привезли сразу после задержания. Ей давали снотворное потому, что она не могла уснуть после допроса. То есть Мара не спала вообще и отказывалась принимать пищу. Это признаки сильнейшего стресса и тревоги. Возможно, следствие психологических испытаний, которым она подвергалась, находясь во власти преступника.

– Хорошо, – сказал один из оперов, взмахнув руками. – Допустим, она, как и утверждает, никому не причинила вреда. А что насчет Копача? Зелиньская что-нибудь говорила?

– Я уже сказал, мы мало общались на эту тему. Только подходим к этому этапу, – ответил Марк, прочистив горло. – Но она довольно тепло отозвалась о нем вчера. И это о многом говорит.

– Вот как, – прищурился тот.

– На самом деле это тоже вполне объяснимо. Я пока не знаю деталей, но жертвы нередко испытывают благодарность к мучителям за то, что те сохранили им жизнь. Они делают все так, чтобы заслужить снисхождение, винят себя и пытаются помочь злодею – это механизм выживания и адаптации к долгосрочной угрозе жизни. Люди со слабым типом нервной системы – например, меланхолики – не умеют противостоять психологическому давлению. Я допускаю, что преступник заботился о ней каким-то образом, и, лишенная всего, она могла принять его заботу за любовь.

– Вот. Первое убийство, где они засветились. – Нина вывела на экран на стене фотографии из материалов дела. Все обозначения под снимками на польском языке. – Приют Святой Магдалины. Монастырь в небольшом поселении под Фромборком. Совершено убийство священнослужителя. Подозреваемые расправились с ним особо жестоким способом: святому отцу отрезали член и нанесли удар ножом в шею. Скончался от потери крови.

– Член так и не был найден, – добавил один из оперативников. – Судя по всему, его скормили собакам.

Марк сглотнул и ослабил галстук. Фотографии мертвого тела в луже крови вызывали у него ужас, дышать было все труднее.

– Согласно отчету, смертельные раны были нанесены разными орудиями. Предположительно ножом с крупным лезвием и серповидным клинком. На месте преступления они обнаружены не были. По характеру ран судмедэксперт не исключил, что погибший в Эльблонге недалеко от своего дома Войтек Морачевский мог пострадать от рук того же, кто убил святого отца. Адрес дома Морачевского также связывает это дело с Яном Копачем, который подозревался в убийстве Войтека, но был отпущен благодаря алиби на вечер убийства, которое предоставила ему Зелиньская. Копач и его мать Надя проживали некоторое время в доме Войтека, поэтому связь очевидна. Надя, кстати, заявила, что не видела в тот вечер Морачевского, и вскоре после допроса исчезла из города.

– Да, я прочел в деле, что Копач предположительно явился в монастырь за Зелиньской, – заметил Марк, кашлянув. – Даже если он взял ее в заложницы, для девушки это еще один повод считать его благородным.

– Или они убили святого отца вместе, – парировал один из оперативников. – Два ножа – два убийцы.

Нина поменяла снимок на следующий.

– По словам девушек, содержавшихся в приюте, условия там были не сахар, – продолжила она. – Многие разбежались еще до приезда полиции, и их следы затерялись. Но те, кто не успел унести ноги, не сказали ни слова о том, кто выбил двери в спальню и открыл для беглянок ворота. Всего по подсчетам полицейских в ту ночь сбежали двадцать две девушки, включая Зелиньскую. Монахини в своих показаниях описали человека, который ворвался в обитель, как великана в капюшоне. «Это был дьявол – с копытами и хвостом, – сказала одна из них, – и он увел одну из девушек с собой в ад, держа ее за руку». Вероятно, из-за ее слов Копач и получил в прессе такое прозвище. – Нина посмотрела на Новака и сложила руки в замок на груди. – Марк, я хочу знать, так ли Мара Зелиньская чиста, как говорит. Если ее место за решеткой, мы должны иметь доказательства ее вины.

– И спроси, где может прятаться этот хрен с копытами, – сказал, усмехнувшись, один из мужчин.