Макс

Мне хреново. Как же мне хреново. Так, что не спрятаться ни в куртке, ни в дыме, ни в себе.

Я затягиваюсь — глубже, чем надо. Горечь оседает на языке, в горле, где-то внутри, но не перебивает другую — ту, что гложет изнутри. Голова гудит после вчерашнего, виски пульсируют, будто кто-то изнутри стучит кулаками. Хочется только одного — забыться. Вырубиться. Выключить всё это к чёрту. Но не получается. Ничего не помогает.

Меня трясёт. Я плотнее кутаюсь в куртку, втягиваю голову в плечи. Если со стороны посмотреть — потрёпанный, помятый, какой-то сломанный наркоман. И самое бесящее — я понимаю, что так и есть.

Наркоманом и являюсь. Зависимый. Вот кто я.

Это же надо — так вляпаться. В человека. В девчонку. В неё.

Ни дышать нормально не могу, ни спать, ни думать. Всё — через неё. Любая мысль, любое движение — всё ведёт к ней. К Алине. Как будто она вшита в меня, под кожу. Не выдрать.

Каждое место — про неё. Этот двор — мы тут стояли, смеялись. Та остановка — она злилась, когда я опоздал. Моя комната — её запах всё ещё будто в подушке. Даже в тишине я слышу её голос. Смешок. Обрывки фраз.

Я вроде отпускаю. Пытаюсь.

Но стоит ей появиться — и всё. Снова накрывает. Кровь закипает, в груди жмёт так, что хочется выть. И одновременно — хочется прижать её. К себе. Сильно. Почувствовать. Убедиться, что она настоящая. Моя. И в ту же секунду — злость. Боль. Бессилие.

Как это вообще уживается в одном человеке?

Меня шатает от этого. Я сам себе противен.

Иногда ловлю себя на том, что хочу натворить какую-нибудь дичь. Просто чтобы хоть что-то почувствовать, кроме этой тупой, тянущей боли. Но понимаю — это не выход. Это болезнь. А болезнь… лечат.

Я пытаюсь.

Начинаю с самого простого — не встречаться с объектом моего заболевания. Не видеть. Не слышать. Убрать её из своей жизни, как будто это возможно.

Только вот легче не становится. Ни на секунду.

Наоборот. Всё вокруг становится серым. Пустым. Как будто кто-то выкрутил яркость. Живу, как раньше — делаю что хочу, куда хочу хожу… а радости ноль. Вообще. Ничего не цепляет.

Пытаюсь сменить обстановку. Больше времени с пацанами, новые места, шум, движ… Но всё раздражает. Бесит. Не то. Всё не то.

Мозг кипит. Сердце сжимается. Мысли — как заезженная пластинка. Одно и то же по кругу.

Ночами гоняю на мотоцикле. До упора. До ветра в лицо, до скорости, когда уже не чувствуешь дороги. Думаю — может, выветрит. Может, выбьет.

Хрен там.

Наоборот. Кажется, что она сзади. Как раньше. Прижимается ко мне, руками своими обнимает, утыкается носом в спину. Я даже пару раз оборачивался… как идиот.

Пусто.

Но ощущение не уходит.

Она везде. Даже там, где её быть не должно.

Её реклама висит по городу. Огромные баннеры. Лицо. Улыбка. Идеальная. Чужая. Не та, которую я знаю. Не та, что была только для меня.

Меня от этого выворачивает.

Я знаю, где они висят. Каждый. И стараюсь туда не ездить. Дорогу с учёбы меняю, объезжаю, лишь бы не видеть.

Потому что если увижу — снова накроет. Снова вспомню. Снова захочу. И снова пойму, что её нет.

И это, бл*дь, самое худшее.

Хорошо, что это не навечно, скоро их снимут и мне станет легче.

Алина улетела несколько дней назад. И в первые сутки после этого внутри было странное чувство — смесь пустоты и облегчения. Я тогда даже подумал: всё, начнёт отпускать. Переболею. Выдохну.

Только вот… ни черта не началось.

Баннер с её лицом сняли. Тот самый, мимо которого я раньше не мог спокойно пройти — либо зависал, либо злился, либо срывался и рвал взглядом её идеальную, чужую улыбку. Теперь его нет. Пустой щит. Грязный, облезлый. И вроде бы должно стать легче.

Я отписался от всех групп. Удалил всё, где мог случайно наткнуться на неё.

Окна в ее спальне больше не загораются. И от этого… ещё хуже.

Пустота не лечит. Она только громче делает мысли. Они начинают звучать внутри, как эхо.

Я пытался занять себя. Реально пытался.

Я даже записался в секцию. Думаю — выбью всё это из головы. Физуха, парни, жёстко, без лишних разговоров. Там не до чувств, не до соплей.

Только не работает.

Они меня мутузят — нормально так, с душой. Я тоже в ответ. Руки ноют, тело ломит, дыхание сбивается. Вроде бы должно очищать. Выжигать всё лишнее. А у меня в голове — она. Даже там.

Лежу потом на мате, смотрю в потолок, и вместо того чтобы думать о боли — думаю, как она морщилась, когда смеялась. Как губы кусала. Как смотрела, когда обижалась. Бред.

Я выхожу из зала — и меня снова накрывает.

Дома не лучше. Улица — тоже. Всё давит. Всё раздражает. Люди, разговоры, звуки — как будто слишком громкие, лишние. Я шатаюсь, как без цели. Не знаю, куда себя деть.

Свобода, о которой я думал… не радует. Она пустая.

И в какой-то момент я просто понимаю — так больше нельзя. Это не проходит. Это не “само рассосётся”. Это как болезнь, которая только глубже уходит. Душит меня здесь все.

А значит… лечить надо по-другому.

Вечером захожу на кухню. Мама там, как всегда. Смотрит на меня — внимательно. Уже привыкла к моему виду: потрёпанный, злой, уставший.

Я стою пару секунд. Потом просто говорю:

— Мам, я в армию хочу пойти.

Она замирает. Ложка в руке зависает.

— Что?..

А я уже не отступаю.

— Хочу уйти. Серьёзно.

Я сам на себя со стороны смотрю — как будто чужой. Но внутри понимаю: да. Это оно. Надо вырвать себя отсюда. Из этого города, из этих улиц, из каждого угла, где она есть.

Эта мысль пришла ко мне как решение. Там — дисциплина. Там режим. Там не будет времени лежать и гнить в мыслях. Там будут выжимать так, что к вечеру останется только одно желание — упасть и вырубиться. Без молоденькой модели. И забуду ее.

Я уже сходил в военкомат. Подал заявление. С учебой решил — как-нибудь разрулю. Сейчас это вообще не важно. Важно другое. Сбежать. Потому что здесь я не живу. Я застрял.

И если остаться — я так и буду крутиться по кругу. Между злостью, тоской и желанием вернуть то, что уже сломано. А там… может, получится забыть. Или хотя бы перестать так болеть.

Перрон шумит. Гул голосов, объявления, скрип вагонов — всё смешивается в один сплошной фон. Люди двигаются, обнимаются, смеются, кто-то плачет. Жизнь кипит.

Я стою рядом с друзьями. Рюкзак на плече. Руки в карманах. Ян что-то говорит, Дамир шутит, Костя хлопает меня по плечу. Девчонки развели сопливый театр. Улыбаются, смеются, но глаза на мокром месте. Я киваю, даже пару раз улыбаюсь, но как будто не здесь. Всё происходит где-то рядом, не со мной. Как будто я не разваливаюсь внутри.

Мама держится. Сильно. Я это вижу. Слишком ровно говорит, слишком спокойно поправляет мне ворот куртки.

— Ты там смотри у меня… — начинает она, но голос всё-таки предаёт. Срывается.

Я усмехаюсь, мягко убираю её руку.

— Всё нормально будет, мам.

Она кивает. Быстро. Слишком быстро. И отворачивается на секунду, будто что-то рассматривает вдали.

Я делаю вдох. Глубже. Правильное решение.

— Ну ты даёшь, конечно, — Ян толкает меня плечом. — Взял и свалил.

— Заткнись, — хмыкаю я.

— Вернёшься — не узнаем, — добавляет Дамир. — Будешь серьёзный такой, правильный.

— Ты там давай, — Костя тянет меня за шею, прижимает. — Пиши хоть иногда.

— Угу.

Они смеются. Легче становится на секунду. Почти как раньше. Почти.

Объявляют посадку. Сердце почему-то делает резкий удар. Все. Пора.

Я перевожу взгляд на поезд. Тёмный металл, открытые двери. Всё просто. Сделать шаг — и всё. Новая жизнь. Без неё. Без этого всего.

Над головой шумит. Я поднимаю глаза в небо. В голубом небе тянется белая полоса. Шум двигателей самолета доходит до нас.

— Чё завис? — Ян пихает меня в бок.

— Да ничего.

Я делаю шаг к вагону. Сумка тянет плечо. Воздух становится плотнее. Как будто сложнее дышать.

И вдруг останавливаюсь. Сам не понимаю почему. Просто… ощущение.

Я медленно поворачиваю голову. На секнду. Мне кажется — она. Там. Чуть дальше. У края платформы. Тонкая фигура. Ветровка. Волосы.

Я делаю шаг вперед. Резче. Прищуриваюсь. Не она. Просто девушка. Похожа. Слишком.

Я выдыхаю. Резко. Слишком.

Поднимаюсь в вагон. Металл ступенек глухо отзывается под ногами. Захожу внутрь. Становится тесно, душно. Чужие лица, чужие разговоры.

Я прохожу к своему месту. Ставлю сумку. Окно рядом. Опираюсь на спинку сиденья. И только сейчас позволяю себе выдохнуть. Медленно. Тяжело. Как будто с этим выдохом что-то внутри окончательно ломается.

Снаружи мелькают знакомые лица. Мама. Друзья. Они машут, что-то кричат. Я киваю в ответ. И снова — взгляд скользит дальше. Сам. Неосознанно. В надежде, которой не должно быть.

Поезд дёргается. Лёгкий толчок. И начинает двигаться. Медленно. Сначала почти незаметно. Потом быстрее.

Перрон начинает плыть назад. Я смотрю. До последнего. Пока лица не превращаются в пятна. Пока всё не исчезает.

И только когда за окном остаётся пустая дорога, я опускаю взгляд.

Сажусь. Провожу рукой по лицу. Закрываю глаза.

Вспышкой — Алина. Смеется. Бежит ко мне. Хватает за руку. Говорит что-то быстро, сбивчиво. Живая. Моя.

Я резко открываю глаза. Пусто. Только стекло и мое отражение. И впервые за долгое время внутри нет ни злости, ни надежды. Только глухая, тяжёлая пустота.

Я думал, что расстояние — это лечение. Но внутри только сильнее тянет.

Я выдыхаю. Долго. Тяжело. И понимаю простую вещь: я уезжаю не от нее. Я уезжаю с ней внутри. И это, кажется, не лечится.

---------------

Конец первой книги.