Макс

Музыка стихает, но у меня в голове всё ещё грохочет.

Я стою у стены и понимаю — я реально не моргал. Ни разу.

Когда их объявили, я был спокоен. Ну выйдут. Ну станцуют. Посмотрю и поеду.

А потом она вышла. И что-то внутри сместилось.

На сцене — не девчонка со двора. Не та, что вчера краснела под гирляндами. Не та, что бегала за мной хвостом.

Она — собранная. Точная. Холодная.

Платье подчерчивает талию. Ткань двигается вместе с ней. Волосы собранны — шея открыта. Я невольно сглатываю.

Когда Кирилл положил ладонь ей на талию, я привычно сжал зубы. Мужская реакция. Территория. Глупость. Но дальше…

Дальше я перестал видеть его. Я начал видеть её.

Как она двигается. Как владеет собой. Как знает своё тело. Не стесняется его. Не прячется.

Поворот — резкий, уверенный. Спина прямая. Бёдра работают в ритме, и это уже не случайность. Это контроль.

И вот тут меня накрывает. Не мыслью. Телом. Жар поднимается резко. В груди тяжелеет. Пульс бьёт в висках. Ладони становятся влажными. Я чувствую, как напрягается всё — спина, плечи, челюсть.

Это уже не просто «смотрю». Это реакция. Инстинкт. У меня пересыхает во рту.

Она поворачивается к залу — и я вдруг слишком отчётливо понимаю, что в зале сидят мужики. Это происходит мгновенно — будто кто-то включил прожектор не на сцену, а мне в голову. Много. Десятки. Моего возраста. Старше. Какие-то лощенные типы в пиджаках. Спотртсемы. Обычные хмыри. И все смотрят. Не как на участницу. Как на женщину. Слюни пускают.

Я вижу их лица. Вижу, как кто-то облизывает губы. Как кто-то не отрывает взгляд от её ног. От линии талии.

Меня прошивает злость. Резкая. Почти животная. Хочется выйти и развернуть их головы в другую сторону. Какого чёрта они вообще так смотрят.

Но потом мысль добивает сильнее: Я смотрю так же.

И от этого шок. Потому что я не заметил, в какой момент начал. Когда это произошло? Когда она перестала быть просто девочкой рядом? Когда ее талия под чужой ладонью стала меня не бесить, а... включать?

Я никогда не смотрел на неё так. Или смотрел — просто не признавал?

Она делает поворот, платье скользит по бёдрам, свет ложится на кожу, и зал буквально замирает на секунду.

Я слышу чей-то тихий свист. И внутри всё обрывается. Хочется развернуться и вытащить её оттуда. Закрыть. Спрятать. Чтобы никто не смотрел. Но я не двигаюсь. Стою. Сам пялюсь.

Меня прошибает дрожь осознания. Не от того, что они хотят её. От того, что я хочу её первым.

Тело реагирует раньше головы. Пульс гулко отдаётся в висках. В груди становится тесно, будто воздуха не хватает.

Я пытаюсь включить разум. Это просто танец. Просто сцена. Просто свет.

Когда Бельский проводит ладонью по её спине в связке, её тело откликается мгновенно. Пластично. Гибко. Она чувствует движение. Она чувствует прикосновение.

Она выросла. Не «подросла». Выросла. Пока я делал вид, что она маленькая. И вот это осознание проваливается в меня тяжёлым комом.

Поддержка. Он поднимает её — и я замираю. Не потому что злюсь. Потому что смотрю. Как она вытягивается в его руках. Как мышцы работают. Как свет ложится на ноги.

Она красивая. Не «милая». Красивая. И это первое слово, которое не получается вытолкнуть из головы.

Мне кажется что она находит глазами меня. Не уверен. Но сердце в это момент делает удар так, что больно.

И я понимаю — она знает. Знает, что я вижу её по-другому.

В её взгляде нет просьбы. Нет детского ожидания. Там вызов.

«Теперь видишь?»

Да. Вижу.

И от этого внутри резко становится тесно. Потому что если она больше не девочка, то тогда я не имею права делать вид, что мне всё равно.

Музыка заканчивается. Зал взрывается. Бельский поднимает её руку вверх. И впервые мне хочется не врезать ему. А выйти на сцену. Забрать. Не из принципа. А потому что я не хочу, чтобы она уходила к кому-то другому с таким взглядом.

Я чувствую, как пульсирует перебинтованная ладонь. Смешно. Я пришёл просто посмотреть. А стою сейчас с ощущением, будто опоздал.

Она смеётся, счастливая, спускается со сцены. И я больше не могу врать себе. Отрицание начинает трещать. Но тело не врёт.

Я не хочу, чтобы эти парни так на неё смотрели. Не хочу, чтобы они мысленно примеряли её к себе. Не хочу, чтобы кто-то из них решил, что может подойти после выступления.

Это не раздражение. Не детская привязанность. Это желание. Чёткое. Взрослое. И оно пугает.

Ноги уже несут. Я нахожу их у кулис.

Алина стоит у зеркала. Волосы растрепаны после поддержки, щеки горят, глаза блестят. Спокойная. Собранная. Будто вчера ничего не было. Будто я не наговорил ей лишнего.

Этот хмырь рядом — слишком близко. Рука у него на ее спине — будто так и должно быть.

Меня это бесит сильнее, чем сама сцена.

Я подхожу.

Кирилл замечает меня первым. Кивает.

— Хорошо выступили, — говорю ровно. Голос чужой. Слишком спокойный.

Он отвечает спокойно:

— Спасибо.

Алина оборачивается. Молчит. Смотрит мимо. Держит лицо. Слишком ровное.

Сразу чувствую — стена.

Не та девочка, что смотрела на меня из зала. Другая. Холодная.

— Поздравляю, — добавляю уже ей.

Глаза ледяные.

— Спасибо.

Коротко. Чётко. Как будто между нами ничего нет. И вот это царапает сильнее всего.

— Номер получился, — говорит Кирилл, — Мы вытащили сложную связку.

Мы.

Я сжимаю перебинтованную ладонь.

— Видно, — отвечаю.

Смотрю на нее, не на него.

— Ты хорошо выглядела.

Раньше от этих слов Алина краснела. Сейчас — только улыбка. Вежливая.

Бельский чувствует момент. Вижу как у него в глазах появляется это — спокойная уверенность.

Я замечаю, как её взгляд вдруг опускается ниже. На мою руку.

Она замирает. Маска трескается на секунду.

— Ты поранился? — тихо.

Голос уже не такой ровный.

Я пожимаю плечом.

— Ерунда.

Она делает шаг ближе. Неосознанно. Смотрит внимательнее. И в глазах — не сцена, не вызов. Тепло. Беспокойство. Вот это меня и ломает.

— Нам нужно к организаторам, — говорит мажорик, чуть наклонившись к ней.

Нам.

— Макс, ты что-то хотел? — смотрит на меня Алина.

А ведь правда. Я и сам не знаю, что хотел.

Алина берет его за руку. Пальцы переплетаются. И она смотрит на меня. Прямо. Спокойно. Без злости. Только холодная решимость.

— Увидемся, — говорит она.

И проходит мимо. Так близко, что я чувствую ее духи. Но не касается. Ни плечом. Ни взглядом больше.

Бельский идет рядом. Спина прямая. Шаг уверенный. Победитель.

Я остаюсь стоять. Шум за кулисами глухой как под водой. Перебентованная ладонь ноет. Челюсть сводит. Самое поганое — я понимаю что она не играла.

И если сейчас кто-то выглядит победителем — то это точно не я.