Принц запил. Беспробудно и безоглядно ушел в горе, погрузился в него с головой и собрался было уже потонуть. Выпить, то есть расслабиться, он всегда любил, считал это нормой хорошей жизни, той малой радостью, которая дается человеку стоящему и интеллигентному, каковым считал себя.

Похороны собрали много народу – Лидку любили все. Зная ее, никто не удивился, когда оркестр заиграл «Чардаш». Удивился, пожалуй, сам оркестр, необычный по составу – валторна, гитара, альт и баян. Этот оркестрик привел Принц, альтист был его другом и вечно искал возможность подработать. Звучал оркестр диковато, но очень слаженно и необычно – «Чардаш» был прекрасен, Лидке бы понравился. А все пришедшие лишь грустно улыбнулись, почувствовав, что в этом была вся Лидка – не удивить, а обрадовать, даже на похоронах.

После прощания, на котором Принц, не стесняясь, горько и по-детски плакал и запивал свои слезы водкой, стоя прямо над не зарытой еще могилой, он пропал на неделю. Не отзывался на звонки, не появлялся на Горького. Неделя безвестия для него – это было много. Даже очень много.

Алена с Катей заволновались и поехали к нему в Хамовники. Долго звонили в дверь, прислушиваясь. Ни звука. Постояли на лестнице, постучали по соседям. На этаже никого не было – середина рабочего дня. Собрались было уже уходить, как вдруг услышали всхлипывание и шаркающие шаги, раздающиеся этажом ниже. А еще звон бутылок. Принц возвращался из магазина. Алене с Катей он совсем не удивился, потеряв, наверное, ориентацию во времени и пространстве. Они просто всегда были частью его жизни. Так почему ж им не быть тут?

Выглядел Толя ужасно. Алена никогда его еще таким не видела. Сильно пьяным он не казался, он был просто пропитан спиртом. Принц тяжело поднимался по ступеням, натужно пыхтел, словно тащил за собой груженый вагон, был без шапки, с немного дымящейся лысиной, на которой вяло торчали оставшиеся от жизни волосья. Лицо его было непривычно распухшим и довольно красным, словно его недорумянили на костре. В авоське жалобно позвякивали две бутылки «Столичной», отвоеванных, видимо, в неравном бою, раз Принц оказался без шапки. Лицо было мятым и заплывшим, очки с мороза запотевшими.

– Толя! Куда ты пропал? Нельзя же так! Почему ты не отвечаешь на звонки? – с места в карьер начала Алена.

– Я… телефон… отключил… – медленно и неуверенно произнес Принц. Он долго рылся в кармане, чтобы найти ключи. На пол посыпались какие-то леденцы, бумажки, и вот наконец Принц выудил ключ. Долго смотрел на него, словно пытаясь узнать в лицо…

– Толечка, дай, я открою, – предложила Катя и сразу взяла ключ.

В квартире было страшно. За неделю из образцово-показательной квартиры, а Толя был тем еще аккуратистом, она превратилась в натуральную помойку: из открытых дверец шкафов были вывалены вещи, на полу валялись газеты, бумаги и остатки пищи, пустые бутылки из-под всего, что можно, лежали на полу довольно странным узором… Среди бутылок стоял и телефон с выдранным из стены проводом. А еще везде на полу валялось много яичной скорлупы, словно из ухоженного и любящего порядок Принца вылупился опухший и помятый лицом и одеждой пьяница.

– Выпьем? – наивно спросил Принц. – Вино, оно в утешение. За мою Лидочку… За то, чтоб земля ей пухом, а уж вечную память я гарантирую. Ну, может, не совсем вечную, но сколько жить буду… – глаза его наполнились слезами, которые бурно потекли из-под заляпанных очков. – Не думал, что так больно-то будет… не думал…

– Толечка, поедем к нам пока… Ты не должен тут один оставаться… Что ты замариновал себя в квартире? Поживешь у нас недельку, в себя придешь, наладишь здоровье… Мы специально и приехали за тобой, – Алена гладила Принца по плечу, а тот все плакал и плакал, не в силах остановиться.

Катя открыла форточку и стала собирать мусор с пола. Холодный февральский воздух с радостью ворвался в комнату и разбавил тяжелый, застоявшийся квартирный запах морозным, зимним. Толя сел, не раздеваясь, у стола на кухне и не выпуская из рук авоськи.

– Ну на тебе, такое выкинуть! Взяла и умерла посреди полного благополучия! – Принц хлопнул себя по коленям.

– Толечка, ты же понимаешь, что она болела…

– Ожидаемая неожиданная смерть… Знаю, она жила на износ… У нее была до ужаса большая душа… Она всех любила… Слишком любила. Вас боготворила… Подруг своих… Меня, дурака старого… Как такое большое сердце могло помещаться в этом хрупком теле? Как?

– Что же делать, Толечка… Даже ушедшее счастье счастьем остается, ведь так? Я себя тоже, как могу, утешаю… Наверное, там неплохо, раз еще никто оттуда не возвращался, как думаешь? Да и потом мы будем помнить ее. Ты будешь помнить ее. Она все равно с нами. И мы так же, как и раньше, продолжаем ее любить, хотя никогда больше не увидим.

Плечи Анатолия затряслись, он начал плакать плечами.

– Никогда… – это очень долгое слово… Никогда, – снова повторил он. – Мне кажется, что я уже неделю как исчезаю, вязну где-то. Раньше крылышками, как бабочка, бяк-бяк-бяк-бяк, помнишь, как Миронов пел? А сейчас словно этими крылышками в масло попал, не вздохнуть не выдохнуть и точно уж не подняться… Это не объяснить, никак не объяснить… Кусочек сердца отщипнули… Потом еще и еще. Она просто была частью меня, или я частью ее… Попала тогда в меня, как камень в окошко… И все, и готов… Никто и никогда даже близко не мог с ней сравниться. – Принц вытер испарину на лбу, отцепился от своей авоськи и сбросил наконец пальто. – Она везде старалась найти чудеса и всегда их находила… Такая была, особая! И так с нами поступить… Бросить нас… Это же несправедливо!

Толя поднял одну из бутылок и мастерски ее открыл. По ходу передумал, видимо, что-то вспомнив, заткнул только что открытую водку обстроганной винной пробкой и полез в холодильник.

Достал одинокую бутылку с остатками спирта «Рояль» и зачем-то встряхнул ее. Снова застыл, тупо следя за тем, как успокаивается жидкость в стекле. Мутным взглядом посмотрел на стол, ища среди беспорядка какую-нибудь рюмку и стакан. Нашел, обрадовался. В рюмку до краев налил спирта, вылил в стакан, потом повторил.

– Толечка, может, сейчас пить не стоит? Давай до дому подождем, – жалобно попросила Алена.

– Не бойся, девочка, своими ногами дойду, не бойся… – Принц посмотрел на нее мятыми глазами, оперся о раковину и налил в рюмку, чуть спустив холодную, воды из-под крана, сразу выплеснув ее в стакан со спиртом. Потом еще и еще. Жидкость в стакане помутнела, побелела, приобретя легкий молочный оттенок. Принц по-отечески ласково закрыл стакан ладошкой и шмыгнул носом.

– Вот, учись, девочка: на две части спирта три части воды – и один в один! Теплая только получается, видимо, реакция тепло дает… Но мы и теплую за упокой, ничего… Я тут на днях чистый спирт поджег, вспомнил, как мы в молодости… но сноровка уже не та… Хорошо хоть дом не спалил, но харю опалил… Зато протрезвел в миг, – потом посмотрел на водку с сожалением. – Жаль, бутылек уже открыл, но ничего, выветриться не успеет, – ухмыльнулся он. – Аллуся, тебе налить? Мамочку помянуть… – он стал искать чистую тару, но все на кухне было загажено. А идти за еще одной рюмкой в гостиную не было сил.

– Толечка, давай-ка поедем уже. Там дома и выпьем. Пойдем, оставь все как есть.

Катя уже успела хоть как-то прибраться в прихожей и гостиной и даже полила цветы, совсем заброшенные и начавшие чахнуть. Подошла, подала ему упавшее на пол запачканное пальто. Толя не сопротивлялся. Он давно привык, что им управляют. Сначала Лидка, с юморком, но добродушно, немного по-хозяйски, но деликатно и со всей своей любовью, Толя это чувствовал. Теперь вот Аллуся и Катенька, Лидкина кровь. А сопротивляться не было желания – зачем? Где ему могло быть лучше, кроме как рядом с этим родными людьми, в этой любимой семье?

– Я тебе в своей комнате постелю, а сама у Робочки лягу, – предупредила Алла, как только они вошли в квартиру.

– Нет, даже не думай, я у Лидочки буду, на ее кровати… Это ж мне в утешение… – сказал Толя и, не раздеваясь, прошел к ней в комнату, будто надеялся ее там увидеть.

Но нет.

Кровать была аккуратно застелена, на подоконнике пышным цветом цвели цикламены, Лидкины любимые цветы, зимние, очень уж они бросались в глаза ярким пятном. В горке все так же кучно стояла красивая старинная посуда, разномастная, но породистая, купленная просто потому, что понравилась. Статуэтка Улановой в обористой пачке в образе умирающего лебедя, который еще не умер, но вот-вот… И большой шкаф красного дерева с коробками наверху, и фотографии на стенах, и диван с креслами, и стол, за которым они просиживали долгие часы, – все было на своих местах.

Принц снова захлюпал.

– Я здесь буду, Аллуся, ладно? Я здесь буду. Можно, посижу сейчас? Можно? – он спрашивал, словно просил о чем-то невозможном или постыдном, и в словах его чувствовалась некая грусть от неправильно прожитой жизни.

– Конечно, Толечка, располагайся, ты у себя дома.

Алена вышла из комнаты, плотно закрыв дверь, а Толя остался стоять в пальто у окна, совсем все-таки до конца не веря, что Лидка больше в эту комнату никогда не войдет. И пусть говорят, что время лечит, пусть, но не в его случае. У времени просто не будет разбега, чтобы его вылечить. Он так и доживет положенный ему срок, не приходя в сознание, предпочитая жить прошлым, где уютно, просто и обескураживающе прекрасно с веселой, молодой и доброй Лидкой.

В этот момент он вдруг понял, что абсолютно одинок. И хоть он всегда жил один, одиночества никогда не ощущал. Наверное, благодаря ей. Ведь одиночество – это когда некому себя отдать. А рядом всегда была любимая Лидка.

Очень значимый человек ушел из семьи, очень нужный и важный, это ощущали все. Даже Бонька почуял это – поменял место, где обычно спал. Он больше не подходил к своему коврику, а укладывался у Лидкиной двери в коридоре, не то охраняя ее дух, не то ожидая, что она может вернуться. Хотя нет, собаки же все прекрасно чувствуют. Бонька знал, что хозяйки он уже не дождется, что увидятся они не сразу, а когда-то и очень далеко отсюда. Но тем не менее на всякий случай спал у ее двери, и когда Катя понимающе перенесла коврик на выбранное им новое место, с радостью его занял.