∗ ∗ ∗

Ночью мне тревожно спалось: сказалась перемена места, свежий воздух и сквозняк из окна. К тому же бабушка весь вечер то стучала посудой на кухне, то громыхала чем-то в своей комнате. Но даже когда все стихло, мне не сделалось легче: я долго ворочался и переворачивался с боку на бок, и только глубоко за полночь наконец удалось заснуть. Проснулся я резко – от необъяснимого чувства какой-то опасности. Едва я открыл глаза, как тут же вскрикнул и ударился затылком об изголовье кровати.

Надо мной нависала неподвижная фигура, вперившись в меня немигающим взглядом. Ее глаза тускло поблескивали в темноте комнаты.

– Бабушка? – Просипел я, пытаясь справиться с бешено колотящимся сердцем.

Она была в одной ночнушке, и я вдруг понял необходимость вечного ношения головного платочка: бабушка почти полностью облысела, и с ее маленькой головы, обтянутой сморщенной старушечьей кожей, свисало несколько ничтожных седых прядей. Она застыла неподвижно, будто восковая статуя у изголовья моей кровати, а ее глаза сверлили меня пугающим огоньком.

– Баааа…? – Повторил я уже дрогнувшим голосом.

– Миша, – наконец глухо прошептала она. – У меня в комнате рогатая голова. Она опять прячется под кроватью. В последнее время она стала очень сильно вонять… Ты не прогонишь ее, Миша?

– Что? – Только лишь сумел выдавить я.

Вместо ответа бабушка медленно развернулась и прошлепала в свою комнату. Я вскочил, в спешке натягивая штаны. В комнате бабушки царил беспорядок: шкаф с вещами был перевернут вверх дном, а фотографии попадали с полок. Бабушка указала пальцем на свою кровать, застеленную бежевой простыней, край которой спускался до самого пола, закрывая пространство под ней.

– Там. – Коротко прошептала она.

Я основательно так струхнул. Прислушался. Попытался шепотом заговорить с бабушкой, но та молчала, не отрывая от кровати испуганного взгляда. Подол простыни чуть колыхался над полом, то ли от неуловимого сквозняка, то ли от чего-то еще, о чем мне не хотелось в тот момент думать. Мы стояли в полной тишине несколько долгих минут, и я почувствовал, как во рту у меня пересохло. Тишина, неизвестность и странное поведение бабушки натягивали мои нервы в тугую струну.

В какой-то момент я не выдержал. Схватил в коридоре швабру, вернулся в комнату, секунду помедлил, а затем резко дернул за край простыни. Под кроватью никого не было. Только толстый слой пыли на деревянном полу. Я облегченно вздохнул, обернувшись к бабушке. Та со страхом и недоумением смотрела на грязный пол. Я снова застелил кровать и, несмотря на ее вялые протесты, уложил бабушку спать. Проверил комнату деда (последние годы старики спали в разных комнатах) и удостоверился, что он преспокойно лежит, укрытый с головой одеялом. Затем вышел на свежий воздух и закурил – мне потребовалось пара глубоких затяжек, чтобы немного успокоиться. Что это за хрень произошла только что?

∗ ∗ ∗

Весь следующий день я чувствовал себя не в своей тарелке. Хотел проследить за дядей Толей, который вышел из дома с вещмешком на плечах и пошел куда-то по направлению к лесу, но почти сразу потерял его из виду. Я остался стоять на опушке: злой, невыспавшийся, исцарапанный о кусты.

Дома я попытался расспросить бабушку о вчерашнем, но та смущенно улыбалась и отмахивалась от разговоров: «Приснилось, мне, Сашенька. Бабушка старенькая уже. Ты прости меня – сама напугалась и тебя взбаламутила. Лучше кушай давай».

Я сидел за столом, пока бабушка сновала вокруг, раскладывая по тарелкам домашние помидоры. Она снова была в своем пестром платке, однако теперь я знал, что под этим платком был лысый череп, обтянутый желтоватой сморщенной кожей и обрамленный остатками волос: жалкими волосинками, похожими на свисавшие с потолка нити паутины. Почему-то этот образ прочно засел в моей голове, вызывая постыдное отвращение, отчего аппетита не было и в помине. Деда не было. Он проснулся и позавтракал очень рано и снова закрылся в своем гараже: оттуда доносились звуки работы инструментов. Дед не вышел поприветствовать меня утром, как и не приходил на ужин вчера вечером – его, похоже, вообще ничего не заботило, кроме его гаража.

– Это рогатое существо забрало Аню? – Неожиданно для самого себя сказал я вслух, и бабушка выронила из рук перечницу.

– Внучек, – вместо ответа та придвинулась ко мне ближе, склонив свое морщинистое лицо прям над моей тарелкой. В нос ударил неприятный старушечий запах. – Ты вот что. Ты занавешай окошко у себя вечером. Только не шторами, я тебе старое одеяло дам – хорошее, плотное, еще от моей мамы досталось. И ночью во дворик не выходи – я входную дверь на засов запру. Не пугайся, родной, ну что тебе ночью там делать? Лучше книжечки почитай, телевизор стоит вон. Поиграйся тут дома, только деда не беспокой. Дедушке отдыхать надо, у него сердце больное – ты дедушку не буди ночью. А главное, внучек, не ходи гулять в лес.

– Ты прости нас, стариков, – добавила она после неловкой паузы, повисшей над столом, – у всех бабушек и дедушек свои причуды. Ты ведь не сердишься, правда?

∗ ∗ ∗

Я не сердился. Я просто закрыл дверь своей комнаты на щеколду и беспокойно ворочался на кровати, не зная чем себя занять. Тревога усиливалась по мере приближения темноты.

Судя по всему, бабушка даже не планировала ложиться спать и снова чем-то громыхала в своей комнате: я слышал звуки падения предметов и передвигаемой мебели. Помучавшись от безделья часа полтора, я, наконец, попытался заснуть, но почти сразу вскочил, когда из ее комнаты послышались удары молотка. Прошмыгнув по коридору и приоткрыв дверь, я увидел, как бабушка стоит на табуретке и пытается заколотить окно огромной картиной, сорванной со стены. Я всегда помнил старушку чистюлей, по два раза за день протиравшую пыль, а сейчас в ее комнате царил сущий бардак: буквально все было перевернуто вверх дном. К тому же мне пришлось почти сразу прикрыть нос от отвратительного запаха, ударившего мне в ноздри. Ясное дело, ведь туалет был на улице, и если я еще мог справлять свои дела (простите меня) через окно, будучи запертым в доме на ночь, то бабушку выручал только ночной горшок, стоявший рядом с кроватью и подрагивающий от каждого размашистого удара. От этих же ударов его содержимое понемногу выплескивалось на пол. В спешке я закрыл дверь.

Вернулся в свою комнату, будучи в полнейшем смятении. Теперь понятно, почему дед все свободное время торчит в гараже, а ночью с головой накрывается одеялами. Бабушка, наверно, лунатит – я слышал, что такое бывает в их возрасте и это, вроде, не страшно. Однако тут же вспомнил про Аню, и мне сделалось мучительно стыдно. Если здоровый лоб вроде меня вчера перепугался до чертиков, то какого было сестре проводить в этих стенах целое лето?

Я сел на кровать, достав из коробки «Волшебника из изумрудного города», но настроения читать не было. Я лишь бегло пролистал книгу, и она раскрылась на случайной странице, открыв взору поля, исписанные неумелым детским почерком. У меня перехватило дыхание. Забыв про грохот из бабушкиной комнаты, я стал внимательно изучать ее и увидел еще записи и еще. Это были короткие заметки, детские смешные рисунки, наивные мысли: видимо, любимая Анина книжка служила ей еще и неким подобием дневника. Я невольно улыбнулся, когда увидел записки и о нашей легенде – дороге из желтого кирпича. Конечно, ничего особенного тут не было: просто догадки и фантазии маленькой девочки, однако последняя запись кардинально отличалась от предыдущих, заставив меня поежиться.

На странице была цветная иллюстрация, изображавшая всем знакомый сюжет: Элли, Тотошка, Страшила, Железный Дровосек и Лев идут по дороге из желтого кирпича. Вот только лица всех персонажей, как и сама дорога, были закрашены черным, а внизу такими же черными буквами выведено: «ПОД ЗЕМЛЕЙ». Я долго рассматривал эту изуродованную картинку, поэтому не сразу обратил внимание на какой-то символ, нарисованный рядом. Он был непонятный и довольно сложный: длинная зигзагообразная линия, обрамленная штрихами, окружностями и какими-то закорючками. Никогда не видел такой раньше. Я пролистал книгу до самого конца, однако то была последняя запись.

Находка меня взволновала. Я встал и начал мерить шагами комнату. Конечно, это было практически «ничего». Пустая зацепка. Сущая мелочь. Но… но, по всей видимости, это единственное, что Аня оставила, прежде чем бесследно исчезнуть. «ПОД ЗЕМЛЕЙ». У меня по спине пробежали мурашки.

Я подошел к окну, распахнул ставни (естественно, я не послушал бабушкиных наставлений, а вонючее одеяло просто закинул в угол) и нервно закурил. Облако сизого дыма медленно растворилось в темноте ночи. Впереди черной стеной возвышался лес, освещаемый лишь бледным светом растущей луны. Я вглядывался в него с тревогой – он уже не казался мне волшебным и сказочным местом, каким помнился с детства. С замиранием сердца я наблюдал, как качались верхушки сосен, слушал, как хрустели ветки и скрипели стволы: как что-то в его глубине непрестанно шевелилось, шумело и двигалось. Лунный свет пробивался сквозь ветви, порождая причудливое сплетение теней: они колыхались и ползли под корнями, будто живые, однако я знал, что это иллюзия, воображение, морок. Поэтому поначалу не обратил внимания на фигуру, что двигалась через лес. Высокий человеческий силуэт медленно и бесшумно скользил между сосен параллельно дому и уходил в чащу. На его голове виднелись два коротких отростка, похожие на рога.

Я сам не заметил, как у меня задрожали колени. Затаив дыхание, я провожал ее взглядом, толком не понимая, мерещится мне или нет. В какой-то момент фигура остановилась и застыла на месте. Затем повернулась немного, и я с запозданием понял, что в мою сторону – теперь она смотрела прямо на меня. Пришел страх, и он обрушился цепенящей холодной волной. Я выругался и тут же затушил сигарету, не понимая, что меня прекрасно видно в горящем окошке. Отступил, схватившись за створки, и с ужасом понял, что все эти окна и двери – это всего лишь сухие деревяшки, старые доски, не способные ни от чего защитить…

– МИША!

Я отпрыгнул, будто ошпаренный и повалился на пол. Бабушка колотила в дверь моей комнаты, закрытой на шпингалет:

– Миша! У меня в комнате глаза под половицами, они смотрят на меня из щелей!

Вскочив на ноги, я бросился к окну, но рогатого силуэта больше не было видно. Просто лес. Просто тени от лунного света. Сердце бешено колотилось.

– Миша! Там эти глаза на полу! Раздави их, пожалуйста…

– Меня Саша зовут! – Огрызнулся я, запустив в закрытую дверь первым, что попалось под руку.

∗ ∗ ∗

– Ты видел кого-нибудь ночью в лесу? – Дед неожиданно остановил меня в коридоре, когда я собирался улизнуть из становящегося невыносимым дома.

Застигнутый врасплох, я молча кивнул.

– А он видел тебя? – Старик склонился надо мной, вперив в меня два мутных глаза, один из которых был изуродован катарактой.

Каменное лицо деда не выражало эмоций. Теперь я видел его совсем близко и понимал, что на самом деле дед выглядел плохо: измотанный и похудевший, даже осунувшийся; в его запущенной бороде застряли хлебные крошки и мертвые насекомые. В тот момент я подумал, что исчезновение внучки сильно ударило по нему, а пугающий лунатизм бабушки скоро совсем добьет. С тех времен, когда я помнил его, дед стал еще более молчаливым и нелюдимым, все чаще погружался с головой в работу и предпочитал ее обществу односельчан. Он больше никогда не ходил в лес ни за ягодой, ни за грибами, ни за дичью и даже не смотрел в его сторону.

Под немигающим взглядом дедушки мне сделалось неуютно, и я, испугавшись, отрицательно помотал головой. Дед не сводил с меня глаз.

– Нельзя, чтобы они тебя видели, – твердо сказал он. – Они везде, слышишь? Прячутся, наблюдают, ходят за мной – я их видел. Ищут момента, чтобы подобраться поближе.

– У них есть вторая кожа, – он вдруг схватил меня за плечи и придвинул почти вплотную к своему лицу – на меня дыхнуло запахом пота и нечищеных зубов. Его пальцы впились мне в плечи, и я почувствовал нетипичную для его возраста и худобы силу. – Запомни. Они могут снимать ее как одежду и надевать новую. Снимают с себя кожу и надевают другую. Снимают кожу и надевают еще одну. Они могут выглядеть как угодно: как ты, как я, как твоя мама или твой папа, а ты не отличишь. Нельзя, чтобы они тебя увидели – они будут ходить за тобой, пока не застанут врасплох.

Дед сжимал меня в своих чугунных объятиях, а я стоял: ни жив, ни мертв, боясь вымолвить даже слово.

– Но это наш дом. Наш дом! Никто не прогонит нас отсюда! – Дед отстранился, расцепив хватку, но, не спуская с меня металлического взгляда, и напоследок добавил. – Твоя сестра знала это, и за это ее и забрали. Не ходи в лес и слушайся бабушку.

Не дожидаясь ответа, он вышел из дома. Я остался стоять в коридоре, где запах готовки из кухни смешивался с запахом мочи и грязного белья из бабушкиной комнаты, который не могла сдержать даже закрытая дверь. Я мысленно подсчитывал про себя. Три дня. Три дня я пробыл тут, если считать сам день приезда. Восемьдесят девять дней лета ждало меня впереди.

Я вернулся в свою комнату и начал закидывать в рюкзак вещи. Потом плюнул и пошел в коридор, сорвав со стены серую, засаленную телефонную трубку. Набрал номер нашей квартиры. Долго раздавались гудки. Наверное, Аня тоже стояла вот так в темноте, пока рогатое существо скребло пальцами по стеклу ее комнаты, а бабушка безумствовала в соседней. Я сжал зубы до скрежета. Здесь происходило что-то плохое. И у этого должна была быть причина. Не дожидаясь ответа, я положил трубку.

∗ ∗ ∗

Следующая неделя прошла на удивление спокойно. Дядя Толя тихо пьянствовал в своей развалюхе. Бабушка внезапно перестала лунатить и стучать по ночам всем подряд, а дед ни разу не вспоминал о том разговоре, был умеренно весел и даже шутил. Я по-прежнему разглядывал лес вечерами, но более не видел в нем никого.