Ночь опустилась на Дартис, укрыв дворец бархатным розовым полумраком. Я лежала в своей кровати, чувствуя, как в груди всё ещё теплится радость от сегодняшнего дня. Воспоминания о поцелуе у фонтана, о его словах, о том, как он смотрел на меня, — всё это кружилось в голове, убаюкивая меня, как тихая мелодия. Я провалилась в сон быстро и легко, с улыбкой на губах.

Но сон оказался не таким спокойным, как я надеялась.

Вместо привычного розового неба Дартиса я оказалась в знакомом поле — том самом, где уже встречалась с бабушками. Маки колыхались под сиреневым ветром, воздух пах мятой и старой бумагой, а на горизонте стояли две фигуры. Серафима и Аделина. Они ждали меня, и их лица были суровыми, без той мягкости, которую я иногда видела в прошлые разы.

— Внучка, — начала Серафима, и голос её звучал металлически, как нож, которым режут старые корни. — Ты нарушила наш договор.

— Мы отправили тебя на практику, а не для того, чтобы ты строила там жизнь, — добавила Аделина, и в её голосе сквозило разочарование. — Ты должна была вернуться. И остаться.

Я хотела возразить, но слова застряли в горле. Вместо них я почувствовала, как холодный воздух сжимает грудь.

— Мы уже решили за тебя, — продолжала Серафима, делая шаг вперёд. — Ты вернёшься на Землю. Сейчас. Мы откроем портал, и ты забудешь этот мир как дурной сон.

— Нет! — вырвалось у меня, но голос звучал тихо, почти шепотом.

— Не спорь, — сказала Аделина, и её глаза сверкнули тем холодным светом, который я видела только в самые опасные моменты. — Это для твоего же блага.

Я почувствовала, как земля под ногами начинает уходить, и в поле стали появляться знакомые очертания — серое небо, мокрый асфальт, окна моей квартиры. Бабушки тянули меня обратно, и я не могла сопротивляться. Внутри меня всё сжималось от страха, но я не хотела подчиняться. Я хотела остаться. Я хотела быть с Ричардом.

И вдруг свет разорвал темноту. Яркий, золотистый — такой знакомый. Я обернулась и увидела маму. Она стояла между мной и бабушками, и её фигура была твёрдой, как утес, который не сдвинуть ни ветром, ни волнами.

— Хватит, — сказала мама, и голос её прозвучал с той сталью, которую я знала с детства. — Вы не имеете права решать за неё. Она не ваша игрушка. И она взрослая.

— Екатерина, — начала Серафима, но мама подняла руку, и та повисла в воздухе.

— Я не дам вам забрать её, — сказала мама, и я видела, как в её глазах зажглась та самая искра, которую я видела только тогда, когда она была готова сражаться за свою семью. — Она выбрала. И её выбор — быть здесь. И я поддерживаю её.

Бабушки переглянулись. В воздухе повисло напряжение, но мама не отступила ни на шаг.

— Если вы попытаетесь причинить ей вред, или забрать её против воли, — сказала она, — вы будете иметь дело со мной. И со всей моей семьёй. Вы думаете, я не могу позвать отца или братьев? Или моего мужа?

Серафима сжала губы, а Аделина опустила глаза.

— Мы хотели как лучше, — сказала она тихо.

— Иногда лучше — это дать человеку свободу, — ответила мама. — Пусть она живёт. Пусть любит. И пусть делает свой выбор. А мы будем рядом, если она попросит.

Она повернулась ко мне, и я увидела, как в её глазах исчезает сталь, уступая место теплу.

— Ты не одна, — сказала она. — Мы всегда с тобой.

Я хотела обнять её, но в этот момент поле начало таять, а голоса бабушек затихать вдали. Сон схлопнулся, как мыльный пузырь, и я провалилась в темноту, чувствуя, как мамина рука касается моего плеча, мягко, как в детстве.

Я проснулась от того, что за окном уже начинало светать. Розовое солнце Дартиса поднималось над горизонтом, заливая комнату тёплым светом. Я лежала в своей кровати во дворце — на той самой подушке, где вчера засыпала с улыбкой. Барсик, как обычно, дрых в ногах, а Фенька, уже проснувшись, сидела на подоконнике и смотрела на восход.

— Ты чего такая? — спросила она, заметив, что я открыла глаза. — Лицо бледное. Снилось что-то?

— Снилось, — сказала я, садясь на кровати и чувствуя, как сердце всё ещё бьётся чаще обычного. — Бабушки. Они хотели забрать меня на Землю.

— Ого, — сказала Фенька, подлетая ближе. — И что же случилось?

— Мама пришла, — сказала я, и на губах сама собой заиграла улыбка. — Она сказала, что не даст меня в обиду. Что я сама выбираю. И что она будет на моей стороне.

— Ну, — сказала Фенька, скрестив руки на груди, — у тебя мама — сильная женщина. Я не удивлена.

Я встала, подошла к окну и посмотрела на розовое небо, которое теперь казалось мне родным и правильным. Где-то там, в дворцовых коридорах, уже просыпался Ричард, и я знала, что сегодня мы увидимся. Что бы ни думали бабушки, я сделала свой выбор. И я останусь здесь.

После завтрака я сидела у окна, глядя на розовое солнце и перебирая в голове события минувшей ночи. Сон был таким ярким, что до сих пор отдавался где-то в груди лёгкой дрожью. Я сжимала в руках чашку с чаем, пытаясь успокоиться, когда в дверь постучали.

— Войдите, — сказала я, и на пороге появилась мама. Она была уже одета, свежа и спокойна — как всегда. В руках она держала маленькую вазочку с живыми цветами, которые, видимо, нашла где-то в коридоре.

— Доброе утро, — сказала она, ставя вазочку на стол и садясь напротив меня. — Ты выглядишь так, будто плохо спала.

Я вздохнула, ставя чашку на стол.

— Мам, мне приснились бабушки. Они снова пытались меня забрать. Они сказали, что я нарушила договор, что должна вернуться на Землю и забыть Дартис. И они открывали портал прямо во сне.

Мама нахмурилась, но в её глазах не было паники. Только та спокойная уверенность, которая всегда появлялась у неё в самые трудные моменты.

— Я знаю, — сказала она, и я удивилась.

— Откуда?

Она улыбнулась, но в улыбке этой была лёгкая ирония.

— Я тоже была там. Ты не помнишь? Я встала между тобой и ними.

Я моргнула, вспоминая. Да, точно. Во сне появилась мама. Она говорила с бабушками, стояла твёрдо, как скала, и не давала им подойти ко мне. Я помнила её голос: «Вы не имеете права решать за неё».

— Я помню, — сказала я тихо. — Ты была там. Ты защитила меня.

— Я всегда буду тебя защищать, — сказала мама, и её голос стал серьёзнее. — Я не позволю никому решать за тебя. Даже если это мои мать и свекровь. Ты имеешь право выбирать свою жизнь. И если твой выбор — Дартис и Ричард, то я поддержу тебя. И отец тоже.

Она наклонилась ближе, и я увидела, как в её глазах зажглась тёплая искра.

— Ты знаешь, что бабушки — они не злые. Они просто… привыкли контролировать. Они думают, что знают лучше. Но они не живут твоей жизнью. Ты сама должна решать, что для тебя хорошо.

— А они не будут… мстить? — спросила я, чувствуя, как внутри шевелится тревога.

Мама усмехнулась.

— Они могут злиться. Они могут дуться. Но мстить — нет. Они бабушки, а не тираны. И они любят тебя. Просто они выражают эту любовь по-своему — через контроль. Но я им объясню, что пора отпустить.

Она положила свою ладонь на мою и сжала её.

— Если они попытаются снова, я скажу им, что они потеряют внучку, если не перестанут. И они одумаются. Они знают, что я не шучу.

Я почувствовала, как к горлу подступает комок, но это был хороший комок — тот, который бывает, когда тебя любят и понимают.

— Мам, — сказала я, — спасибо. За то, что ты пришла во сне. И за то, что ты здесь. Я не знаю, как бы я справилась одна.

— Ты бы справилась, — сказала она, улыбаясь. — Ты сильная. Но тебе не нужно быть одной. Никогда.

Она встала, подошла к окну, выглянула в сад.

— Ричард, кстати, уже ждёт тебя внизу. Ходит туда-сюда, как молодой жених перед венцом. Я бы сказала, что он ужасно предсказуем, но это скорее мило.

Я рассмеялась, чувствуя, как тревога отступает, уступая место тёплому спокойствию.

— Тогда я пойду.

— Иди, — сказала мама, поворачиваясь ко мне. — И помни: я горжусь тобой. Ты выбрала правильно. Ты выбрала себя. И это самое важное.

Я обняла её на прощание и вышла в коридор, чувствуя, что внутри меня больше нет страха. Только уверенность — в себе, в своём выборе и в том, что семья, которая любит по-настоящему, всегда будет рядом.

Внизу, у фонтана, действительно ждал Ричард. Он оглянулся, увидел меня, и его лицо осветилось той самой улыбкой, которую я запомнила навсегда.

— Доброе утро, — сказала я, подходя к нему.

— Доброе утро, — ответил он, протягивая мне руку. — Ты готова к новому дню?

— Более чем, — сказала я, вкладывая свою ладонь в его.