Прошло три месяца. Три долгих, серых, земных месяца, которые тянулись как жвачка, прилипшая к подошве, — вязко, бессмысленно и с каждым днём всё противнее. Я просыпалась каждое утро в своей маленькой квартире, и первое, что видела, — белый потолок с едва заметной трещиной, похожей на высохшую реку. Я лежала неподвижно, прислушиваясь к себе, и ждала, когда вернётся то щемящее ощущение розового света за окном, которое было со мной все те недели в Дартисе. Там даже утро пахло иначе — озоном и нагретой листвой. Здесь же пахло сыростью, старыми обоями и остывшим чаем.

Я лежала, и в голове просыпалась надежда: может, сегодня? Может быть, стоит только повернуться к окну, и я увижу не привычный унылый двор с голыми ветками тополей, а башни, шпили, зелёное небо на рассвете? Но вместо этого — серое небо, низкое, тяжёлое, набрякшее дождём, как старая подушка. Слякоть хлюпала под колёсами редких машин, холодный ветер с реки пробирался даже сквозь закрытые рамы и, казалось, дул прямо в позвоночник. И никакого Барсика, который дрых бы на моих ногах, нагло развалившись поперёк одеяла, — там, в Дартисе, он спал со мной каждую ночь, урча так, что вибрировали пружины кровати, и я просыпалась оттого, что его пушистое рыжее тело расползалось по мне, как живое одеяло. Здесь его не было. Только тишина, которую нарушал звук проезжающих машин — монотонный, чужой, земной.

Я работала в лавке бабушки Серафимы — той самой, что когда-то стояла на самой окраине города, где дорога переходила в грунтовку и запахи становились гуще, деревенскими. Лавка помнила ещё те времена, когда бабушка была молодой и ходила в длинных юбках с медными монетами в кармане. Теперь же она осела чуть вбок, будто устала стоять прямо, её деревянные стены посерели от дождей, но внутри пахло так же, как и сто лет назад: сушёными травами, воском, старыми книгами, пылью. Запах оседал на одежде, на коже, даже на волосах, и иногда я ловила себя на том, что вдыхаю его глубже, чем нужно, будто пытаясь удержать хоть что-то настоящее в этом мире серых оттенков.

Бабушка, хоть и была ведьмой со стажем — настоящей, с дипломом, выданным, кажется, ещё до революции, — последние годы предпочитала сидеть дома. Она говорила, что устала «бегать за клиентами, как за упавшими яблоками», и теперь её мир сузился до кухни с закопчённым чайником и бесконечного вязания. Шерстяные носки и варежки горами лежали у неё в комоде, но она продолжала вязать, словно боялась, что если остановится, то мир перестанет вращаться. Когда я вернулась из Дартиса — вывалилась в свою квартиру с грохотом и чувством, что мою душу вывернули наизнанку, как старый чулок, — она посмотрела на меня поверх очков, долго молчала, а потом сказала: «Тебе полезно будет. Руками работать, людей слушать. Меньше думать о прошлом». И передала мне ключи от лавки.

Но я думала. Постоянно. Даже когда мешала настойки, перебирала корешки или раскладывала карты для очередной клиентки — на задворках сознания всегда крутился тот же образ: зал, залитый золотом фонарей, тёплый голос Ричарда, его пальцы, касающиеся моей руки, и запах грозы перед тем, как он поцеловал меня в последний раз. Я прокручивала эти моменты, как заевшую пластинку, до головной боли, до дрожи в пальцах, и каждый раз чувствовала, как внутри разливается что-то тягучее и горькое — как недоваренный сироп из полыни.

Лавка была старой, как сама бабушка. Высокие стеллажи из тёмного дерева, кое-где покорёженные временем, тянулись к потолку, заставленные стеклянными банками, в которых хранились коренья, ягоды, грибы и всякая диковинная мелочь, названия которой я иногда забывала. На банках висели этикетки, написанные бабушкиным мелким почерком: «зверобой (собр. в полнолуние)», «корень девясила — от тоски», «лепестки шиповника — на счастье». Пучки сушёных трав свисали с потолка на верёвках, касаясь макушек и шелестя при малейшем сквозняке, словно старые призраки, перешёптывающиеся о чём-то своём. В углу, накрытая вышитой скатертью с узорами, которые бабушка называла «защитными», стоял стол для гаданий. Хрустальный шар на нём почти всегда был накрыт чёрным бархатом — я почти не использовала его, боялась, что если загляну внутрь, то увижу не Дартис, а что-то более жуткое. Свечи, восковые и сальные, лежали в ящиках, книги с потрескавшимися корешками теснились на нижних полках, колоды карт хранились в резных шкатулках, каждая из которых помнила десятки чужих судеб. Это было место, где время текло иначе — медленно, вязко, как мёд, который не хочет стекать с ложки. Здесь одна минута могла растянуться в час, а час пролететь как вздох.

Клиентов было немного, но достаточно, чтобы я не сходила с ума от собственных мыслей. Они приходили, садились на скрипучие стулья, смущались, пахли потом, духами, дождём, и рассказывали мне то, что не решались сказать даже близким. Женщины с вопросами о любви — их пальцы теребили края платков, глаза искали в моём лице ответ, которого я не могла им дать. Мужчины с просьбами о деньгах — они приходили с опущенными плечами, будто несли на них всю тяжесть мира, и просили «хоть что-то, чтобы повезло». Пару раз даже приходила девушка с пропавшей кошкой, и я нашла её — сидела под крыльцом соседнего дома, напуганная, мокрая, с дрожащим хвостом. Я использовала простую настойку валерианы и чуть-чуть магии, которой, клянусь, в своей работе почти не использовала. Я вообще старалась не колдовать здесь, на Земле. Слишком много правил, слишком много шума, и каждое заклинание отдавалось в голове глухой болью, будто кто-то стучал изнутри. Но иногда, когда никто не видел, я позволяла себе маленькие фокусы — зажечь свечу без спичек одним движением пальца, подогреть чай одним касанием, остановить муху, которая слишком навязчиво гудела над столом, и смотреть, как она застывает в воздухе, беспомощная и смешная. Магия была, она никуда не делась. Просто я прятала её, как старую рану под бинтом, чтобы никто не заметил, что на самом деле я всё ещё там, в Дартисе, среди драконов и призраков, среди дворцовых интриг и тихого счастья за ужином.

Однажды в лавку зашла женщина. Она была ещё не стара, но усталость уже вырезала глубокие морщины вокруг губ и глаз, а веки её опухли от слёз. Она вошла, оглядела стеллажи с таким видом, будто искала не настойку, а ответ на вопрос, который мучил её годами, и тихо попросила «настойку от одиночества». Я долго смотрела на неё — на её руки, которые дрожали, когда она перебирала мелочь в кошельке, на её плечи, опущенные под грузом привычного одиночества. Потом я перевела взгляд на банки с травами — на мяту, на пустырник, на валериану, что стояли рядышком и ждали своего часа. И вдруг, как молния, меня пронзила мысль: я сама хочу выпить такую же. Прямо сейчас. Прямо здесь. Залпом, до дна, чтобы исчезло это ноющее чувство внутри, будто кто-то вынул из меня главную деталь и забыл вернуть. Только мне не помогало ничто. Ни валериана, которая должна была успокаивать, но лишь притупляла остроту, ни пустырник, от которого становилось сонно и ещё более пусто, ни даже те редкие вечера, когда я оставалась одна в лавке, запирала дверь, доставала брошь, доставшуюся от кронпринца, и смотрела на неё в тусклом свете свечи. Я водила пальцем по её холодной поверхности, вспоминала зал, где мы танцевали, фонари, которые дрожали в вечернем воздухе, и тихий голос Ричарда — он говорил о каких-то пустяках, а я слушала и думала, что готова слушать его вечность.

— У вас есть любимый человек? — вдруг спросила женщина, и её голос прозвучал так неожиданно в тишине лавки, что я вздрогнула и чуть не уронила банку с мятой.

Она смотрела на меня с тем особым выражением, которое появляется у людей, когда они чувствуют родственную боль, — её глаза встретились с моими, и на секунду мне показалось, что она видит меня насквозь, видит ту часть меня, что заперта глубоко внутри и не показывает лица. Её вопрос повис в воздухе, тяжёлый и горячий, как пар над чашкой.

Я замялась. Пальцы сжали край прилавка так сильно, что побелели костяшки. Любимый? Я не знала. Это слово было слишком маленьким для того, что я чувствовала. Слишком земным. Я знала, что я оставила там что-то важное — не просто место, не просто человека, а целый мир. И людей, которые стали частью меня, вплелись в мою кровь, как те травы в бабушкиных банках. Я чувствовала их присутствие в каждой клетке, и когда тишина давила, я слышала их голоса, как эхо из глубокого колодца.

— Есть, — сказала я наконец, и мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом. Горло перехватило, и я прокашлялась, чтобы не выдать, что слёзы подступают к глазам. — Только он в другой стране.

Я не стала уточнять, что «другая страна» — это даже не страна, а другой мир, где законы физики работают иначе, где магия течёт в воздухе, как электричество в проводах, и где я была кем-то, а не просто девушкой за прилавком. Женщина посмотрела на меня с той мудрой печалью, которая приходит с годами и потерями, и ответила просто, как будто это было самое очевидное в мире:

— Так вернитесь.

Она взяла настойку — пузырёк с мутной жидкостью, которая пахла мёдом и горькой полынью, — положила на прилавок мелочь, медленно пересчитав каждую монету, и вышла. Дверь за ней закрылась с тихим скрипом, и звякнул колокольчик над входом — тот самый, что бабушка повесила ещё в молодости, чтобы «нечисть не входила, а хорошие люди заходили».

А я осталась стоять у прилавка. Стоять неподвижно, слушая, как стучит моё сердце в ушах и как тикают старые часы с кукушкой, которая давно не вылетала. Её слова ударили меня током — я почувствовала, как мурашки пробежали по спине, как заныло в груди, и руки, стоящие на прилавке, вдруг покрылись испариной. Вернуться. Легко сказать. Она не знала, как я билась головой о земную реальность, пытаясь найти хоть трещинку, хоть лазейку, через которую можно было бы просочиться обратно. Бабушка не оставила инструкций — ни одной страницы с рисунками порталов, ни обрывка карты. Магия, которой я владела, была хороша для мелочей — зажечь свечу, подогреть чай, увидеть сон о прошлом, — но не для порталов. Я чувствовала силу внутри себя, но она была как вода в закрытом кувшине — рядом, доступная, но неспособная пролиться наружу. И даже если бы я могла открыть переход, где гарантия, что я попала бы именно в Дартис? Что я не очнулась бы в каком-нибудь другом мире — с пыльными болотами, где вместо травы растут папоротники-людоеды, и агрессивными гоблинами, которые при виде чужака пускают в ход клыки и ядовитые стрелы? Я представляла это так ярко, что на мгновение мне стало дурно: меня выкинет в чужую реальность, и я останусь одна — без Ричарда, без Барсика, без своей маленькой лавки и запаха сушёных трав.

Но женщина сказала «вернитесь», и теперь это слово пульсировало в моей голове, как живое. Я повернулась к стеллажам, провела рукой по корешкам старых книг, чувствуя, как тёплая, сухая кожа скользит по выцветшей ткани, и вдохнула полной грудью запах воска и времени. Может быть, она была права. Может быть, я просто должна была перестать ждать, что кто-то откроет мне дверь, и начать искать её сама.

Я достала брошь из кармана — она всегда была со мной, даже когда я спала. Я привыкла чувствовать её лёгкое давление сквозь ткань, её вес, который ночами, когда я ворочалась с боку на бок, упирался мне в ребро и напоминал о себе, словно маленький камешек, застрявший в подкладке судьбы. Пальцы нащупали знакомый узор — сплетение ветвей и крошечных листьев, которые казались почти живыми на ощупь, если провести по ним достаточно медленно. Я вынула её и поднесла к глазам, разглядывая при тусклом свете настольной лампы. Серебро чуть мерцало — тусклым, каким-то сонным светом, будто оно дышало, но не просыпалось. Я провела пальцем по гладкой поверхности, по её прохладной, отполированной годами коже, ища ту самую искру, которая однажды обожгла меня в Дартисе, когда Ричард впервые надел эту брошь на меня. Но ничего. Ни тепла, ни искры, ни той вибрации, что пробегала по рукам, когда магия касалась металла. Просто вещь. Красивая, старая, немая. И всё же я продолжала носить её, прятать под рубашкой или в кармане, словно она была ключом, который я когда-нибудь поверну — в нужный день, в нужный час, когда все звёзды сойдутся и тишина станет правильной.

— Дартис, — шепнула я, и мой голос прозвучал хрипло, осевшим шёпотом в пустой лавке. Я смотрела на своё отражение в хрустальном шаре, стоящем в углу на резной подставке. Шар был тёмен, почти чёрен, но в его глубине, в самой сердцевине, я видела расплывчатые очертания своего лица — бледного, с тенями под глазами, с растрёпанными волосами, которые я уже давно перестала заправлять за уши. Я глядела на себя чужую, потерянную и сказала вслух, твёрже, чем чувствовала: — Я не забыла. И я вернусь. Я не знаю как, но я найду дорогу.

Слова повисли в воздухе, смешиваясь с запахом сухих трав и старого дерева. И в тот миг мне показалось, что шар дрогнул — какая-то рябь прошла по его глубине, но я моргнула, и всё стихло. Я заставила себя улыбнуться собственному отражению, но улыбка вышла кривой и горькой, как недозревшая рябина.

В те вечера, когда лавка закрывалась и я поворачивала ключ в замке два раза — на всякий случай, по бабушкиной привычке, — я не спешила домой. Я садилась в старое, продавленное кресло у печки, которое пахло мятой и ещё чем-то неуловимо сладким, наливала себе чай из заварочного чайника, который стоял на подоконнике, и смотрела, как пар поднимается спиралями к потолку, путаясь в пучках иссушенных трав. Чашка грела ладони, но тепло не проникало глубже кожи. Я открывала тетрадь — потёртую, с засаленными уголками и выцветшими чернилами на первой странице, — и начинала записывать всё, что помнила о Дартисе. Я водила ручкой по бумаге, выводя имена, заклинания, приметы, даже погоду в определённые дни — например, как однажды в середине лета прошёл тёплый золотистый дождь, и капли падали на листья, оставляя за собой тонкие, словно иглы, светящиеся следы. Я записывала, какой у Августы был смех — низкий, грудной, с хрипотцой, будто она смеялась не только ртом, но и всей грудью, — и как Барсик взбирался по моей ноге, выпуская коготки даже через плотную ткань платья. Тетрадь разрасталась, пахла потом и чернилами, и иногда, перелистывая её, я замечала капли воды — то ли от пролитого чая, то ли от слёз, которые я не замечала, пока писала. Может быть, это было безумие. Но это было моё безумие, единственное, что соединяло меня с тем миром, как нитка, натянутая между двумя иголками.

Однажды в конце октября — когда за окнами сыпал мелкий, колючий снег, который не ложился на землю, а таял в грязи, оставляя мокрые, липкие пятна, — я сидела в лавке, поджав ноги под себя, и перебирала старые книги бабушки. Они лежали в нижнем ящике стола, куда я редко заглядывала, потому что там пахло плесенью и мышиным помётом. Книги были тяжелыми, с выпадающими страницами, с облупившимися корешками, от которых остались одни нитки. Я листала их медленно, с замиранием сердца, надеясь найти хоть что-то — обрывок, рисунок, намёк — о межмировых переходах. Большая часть была бесполезной: рецепты приворотов, заговоры на урожай, описания снов и их толкований. Я уже почти отчаялась, когда пальцы наткнулись на странный лист — тонкий, почти прозрачный, вставленный между страниц, как закладка. Он был другим на ощупь, не таким, как остальные: гладкий, холодный, словно шёлк, но бумага. Я вытащила его осторожно, боясь порвать, и поднесла к свету керосиновой лампы. На листе был рукописный текст, выведенный бабушкиным почерком — но не тем, привычным, округлым, которым она подписывала банки, а другим, более мелким и нервным, будто она писала его в спешке, дрожащей рукой.

Я вчиталась:

«Для возвращения в мир, из которого ты родом (или который стал твоим), необходимо найти точку пересечения. Это может быть место, предмет или человек, с которым у тебя есть связь. Сосредоточься на этой связи, произнеси имя мира трижды и отпусти магию, не пытаясь её контролировать. Если связь сильна, мир откроется».

Я перечитала текст три раза. Каждое слово врезалось в сознание, как горячее клеймо. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его удары в висках, в горле, в кончиках пальцев, которые сжимали лист так крепко, что побелели суставы. Это был не точный рецепт — в нём не было ни пентаграмм, ни фаз луны, ни нужных трав, но это было что-то, что пахло правдой. Я чувствовала это нутром: бабушка писала эти строки не для того, чтобы украсить книгу, а потому что сама знала, о чём говорит. Возможно, достаточно, чтобы попытаться. Возможно, это был единственный шанс, и я не имела права его упустить.

Я взяла брошь в руки. Она лежала на моей раскрытой ладони, холодная и спокойная, как маленький металлический зверёк, притворяющийся мёртвым. Я закрыла глаза, и в темноте под веками сразу же всплыли образы. Тёплый свет, который струился откуда-то сверху, падал на длинный обеденный стол. Запах роз — не духов, а живых цветов, стоящих в вазе на подоконнике, смешанный с ароматом жареного мяса и пряностей. Голос Ричарда — тихий, чуть хрипловатый, с теми особенными паузами между словами, когда он обдумывал, как сказать то, что хотел. Я вспомнила, как он смотрел на меня поверх бокала, и в его глазах плясали отблески свечей. Смех Августы — низкий, грудной, который начинался с громкого «ха» и затихал мелодичным бульканьем, как вода в ручье. Она всегда смеялась, запрокинув голову, и морщинки у глаз собирались в маленькие лучики. И Барсик — его ленивое мурлыканье, которое я чувствовала не только ухом, но и всем телом, когда он лежал у меня на коленях, тёплый и тяжёлый, как мешок с мукой, и вибрировал так, что у меня начинало звенеть в ушах. Всё это было здесь, внутри меня, живое, свежее, как вчера. Я чувствовала, как образы переливаются в груди, согревают рёбра изнутри, и на мгновение мне стало легче дышать.

Я прошептала, едва шевеля губами, чувствуя, как язык с трудом выталкивает звуки из пересохшего горла:

— Дартис. Дартис. Дартис.

На мгновение мне показалось, что в груди, прямо под ключицей, вспыхнула искра — острая, сладкая, похожая на ту, что бывает, когда в темноте чиркаешь спичкой. Я открыла глаза, и мир вокруг меня дрогнул. Брошь в моей руке больше не была тусклой и мёртвой — она светилась слабым, золотистым светом, который струился по серебряным ветвям, заполняя каждую выемку, каждую царапину, и металл становился тёплым под моими пальцами. А за окном, вместо серого снега и хмурого октябрьского неба, я мельком увидела нечто иное — мягкий, перламутровый розовый отблеск, будто где-то за пределами моего города только что взошло солнце, которого не могло быть в этот час. Всего на секунду — я даже не успела моргнуть, — но краешком глаза я различила неясные очертания: верхушки деревьев, которые не росли на нашей улице, и крыши, покрытые черепицей нездешнего цвета. А потом всё исчезло. Снег снова стал серым, брошь остыла, и свет в ней погас, как догоревшая свеча.

Я сидела неподвижно, прислушиваясь к стуку своего сердца, и чувствовала, как по щеке скатывается слеза — тёплая, солёная, неожиданная. Я улыбнулась. Уголки губ дрожали, но я улыбнулась той улыбкой, которая рождается не от радости, а от надежды, которая боялась сама себя. Я поднесла брошь к губам — металл был ещё чуть тёплым, и я ощутила на губах едва заметный привкус серебра и чего-то сладкого, похожего на мёд.

— Я иду, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я иду.

С этими словами я встала с кресла, и стул жалобно скрипнул, будто тоже хотел пойти со мной. Я прошла к стеллажу, сняла с крючка свой старый рюкзак — тот самый, с которым когда-то, ещё до Дартиса, ходила в горы, — и начала собирать вещи. Я не знала ещё точно, как и когда я отправлюсь в путь. Я не знала, что взять с собой, кроме тетради, броши, зажигалки и пары сменных носков. Но я знала, что теперь у меня есть ключ. Что он лежит у меня в ладони, тёплый и живой, и что я не успокоюсь, пока не вставлю его в ту единственную замочную скважину, которая откроет мне дорогу домой. Я взяла с полки бабушкину книгу с тем самым листом, вложила её в рюкзак, потом задержалась у стола, провела ладонью по его царапинам и прошептала в темноту: «Спасибо». Спасибо за то, что она оставила мне этот след. Спасибо за то, что я не одна. Спасибо за то, что даже в самом сером октябре есть место розовому свету.