На палубе царила тишина – особенная, какая бывает только после хорошей бури. Полицейская девица деловито стояла над Ункулой.

– Я Ивона, старший магистр магической полиции, – представилась она. – Вы, Ункула, имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано…

Магистр осеклась. Ункула лежала на палубе в окружении опавших щупалец и не подавала признаков осознанности. Лишь грудь тяжело вздымалась.

– А, она без сознания, – констатировала Ивона и махнула рукой коллегам. – Пакуйте ее в карету, как только причалим, и в участок.

Над кораблем вспыхнула в лучах полуденного солнца золотистая чешуя. Дракон издал победный рык, от которого уцелевшие цветочные гирлянды осыпались дождем лепестков, и улетел куда-то в сторону леса.

Придерживая Леща, я подползла к Круму. Он приподнялся и сел, привалившись спиной к перевернутому алтарю. Одежда висела лохмотьями, шерсть на боку стояла дыбом.

– Выжил, – прохрипел муженек.

– Дурак! – мой голос звучал чисто и звонко. – Ты же не знал, что чары превращения в пену на тебя не подействуют!

– Ну да, – согласился он. – Но не подействовали же.

– Это чары против морских созданий, – просветил мой отец.

Мимо нас, стараясь не наступать на щупальца, прошел Стоян. Остановился, невозмутимо поправил мокрый камзол и кивнул Ивоне:

– Благодарю за службу.

– Работа такая, – отозвалась та.

Принц покосился на мой хвост. Ничего не сказал – только вздохнул и двинулся к королю с королевой. Ее величество очнулась от обморока, но лучше бы она этого не делала. Причитания разнеслись над палубой, заглушая даже крики чаек:

– О боги, ты никогда не женишься! Никогда! Которая по счету попытка – и опять этот, как его… форс-мажор!

Стоян принял удар стоически. Король, поддерживающий супругу под локоть, закатил глаза к небесам. Рядом со мной возник Горазд. Лицо советника было белее паруса.

– Сын, как ты?

– Нормально все, папенька. В пену-то мне не превратиться. Хотя это, несомненно, была бы прекрасная пена… – Он помолчал и добавил: – Прости, что не рассказал правду про Деверику. Опасался.

Советник сжал губы.

– Да, я русалка, – сказала я ему. – Еще и с проблемами. Но они решены. Вроде как.

Горазд перевел взгляд с Крума на меня и обратно. Затем улыбнулся – устало, но тепло:

– Это была эпичная победа.

Мой хвост лежал на палубе, переливаясь розоватой чешуей. Сделка отменена, голос вернулся. А ног больше не будет. Совсем. Навсегда останусь полурыбой.

– Ну подумаешь, русалка, – проворчал Крум, поднимаясь на лапы. – Я вот оборотень. Между прочим, после обращения от меня еще долго псиной пахнет. Так что мы квиты.

– И что в этом такого? – Я прыснула. – Зачем было скрывать-то?

– Ну… – он потупился, – не хотел пугать раньше времени. Тебе и так впечатлений хватало.

– Пугать? Меня? – хмыкнула я. – После принца-похитителя, колдуньи со щупальцами и угрозы превратиться в пену? Оборотень – это, знаешь ли, приятное разнообразие.

Крум усмехнулся. Правда, всего на секунду.

– Деверика, – сказал он серьезно. – Жрец где-то тут, на борту. Мы можем развестись.

Сердце замерло. Пропустило удар-другой. Я смотрела на него – лохматого, со вздыбленной шерстью, с этими янтарными глазищами, в которых плясали искорки. Развестись. Свобода. Море. Дом.

– Но, – добавил он, и в его голосе прорезалось что-то, чего я раньше не слышала. Очень похожее на уязвимость. – Я должен признаться, что не хочу разводиться.

Воздух застрял в горле.

– Я тоже не хочу, – выпалила я, даже не успев подумать.

– Так и зачем тогда разводиться? – воскликнул Горазд. – Молодые, красивые, друг друга спасаете. Чем не семья?

– Понимаете, господин советник… – я запнулась, – у меня были ноги только благодаря сделке с колдуньей. Вот с этой самой. Теперь я не могу передвигаться по суше.

– И что? – Крум пожал плечами. – Приплывай на пристань. Будем видеться. Или там… через леща записки передавать. Что-нибудь придумаем.

Питомец в моих руках возмущенно чавкнул. «Я не почтовый голубь, – говорил весь его вид. – Но ради тебя, хозяйка, так и быть».

– А как же… – начала я и осеклась.

Потому что к нам приближался мой отец.

Подводный владыка, гроза морей, повелитель приливов и отливов. Его хвост – мощный, серебристый, с плавниками, похожими на королевскую мантию, – парил над палубой, не касаясь досок. Это было так величественно, что даже полицейские маги на мгновение замерли. Лещ при виде него вытянулся в струнку.

– Дочь, – прогремел отец.

– Пап, – я сглотнула, – честно, я объясню…

– Я видел, – перебил он, – и слышал.

Повисла пауза. Отец обвел взглядом разгромленную палубу. Крума – все еще в волчьем обличье. Горазда – бледного, но решительного. Бесчувственную Ункулу, закованную в наручники.

– Я отдал трезубец, чтобы спасти тебя, – сказал он тихо. – Но я бы сделал это снова, поскольку ты моя дочь. И я вижу, – отец перевел взгляд на Крума, – что этот… волкодак… готов был рискнуть ради тебя жизнью. Такие искренние чувства сложно найти. И на суше, и в море.

Крум попытался изобразить поклон. Получилось не очень: портили впечатление лохмотья сюртука, свисавшие с плеч. Но отец, кажется, оценил.

– Не разводитесь, – заключил он. – Благословляю.

Муж шагнул ко мне. Его огромные когтистые лапы неуклюже, но бережно легли на мои плечи. Он наклонился. Его влажный нос коснулся моей щеки. Лещ в моих руках притих.

– Эй, – прошептала я, когда Крум отстранился. – Ты же в шерсти.

– А ты в чешуе, – парировал он. – Мы идеальная пара.

Корабль мягко стукнулся бортом о причал. Канаты натянулись, трап с грохотом лег на пирс. На берегу суетились зеваки. Полицейские подхватили колдунью под белы рученьки и поволокли к трапу. Щупальца волочились по палубе, оставляя мокрые следы. И в этот момент Ункула пришла в себя.

– Вы не имеете права! – заверещала она, дергаясь в наручниках. Ее голос был скрипучим и надтреснутым, щупальца беспомощно забились. – Я морское создание! Это не ваша юрисдикция! Я буду жаловаться! Я до самого морского владыки дойду!

– Во-первых, морской владыка здесь и не высказал возражений против ареста, – Ивона даже не обернулась, – а во-вторых, осьминогиня-оборотень – наш случай. Приплюсуем сюда преступное обворожение принца, введение в заблуждение, попытку свержения власти, попытку превращения в пену свидетеля. На полноценное обвинение хватит.

– Я не осьминогиня! – взвыла Ункула. – Я морская колдунья! Это разные вещи!

– В отделении и разберемся, какие вещи разные, а какие – одинаковые, – отрезала Ивона и кивнула коллегам. – Уводите.

Колдунью поволокли по трапу, ее вопли еще долго разносились над пристанью.

Отец, уже спустившийся к воде, обратился ко мне:

– Нам пора домой.

Крум по-доброму оскалился – все еще волкодак, но уже почти родной. Его хвост чуть подрагивал.

– Приплыву, – пообещала я. – Завтра в три часа дня к бочкам на пристани.

– Буду ждать, – ответил он. – С нетерпением.

Я скинула платье и прыгнула за борт. Вода сомкнулась надо мной – соленая, прохладная. Хвост ударил по волне, и я, обернувшись на прощание, ушла на глубину.

Рядом плыл отец. За его бороду уцепился Лещ и выглядел донельзя довольным. Позади оставался корабль. Разгромленная палуба. Цветочные гирлянды, плавающие в лужах. Развороченный алтарь. И Крум, стоящий у борта.