Данциг появился на горизонте стенами.

После зимних дорог, лесов и бедных селений крепость казалась отдельным государством. Она стояла в низкой земле у устья Вислы, среди каналов, дамб, влажных лугов и рукавов реки. Валы, бастионы, городские крыши и морской воздух обещали долгую работу. Балтийский ветер проходил над плоской равниной без преград, приносил соль, сырость и мелкий снег. Даже в мороз под настом угадывалась вода: достаточно было разбить верхний слой, чтобы траншея начала медленно наполняться.

Главные дороги к городу имели каменное основание, мосты и дамбы, но военные разъезды быстро разбивали обочины. Просёлки шли по глинистой земле; обозы старались не сходить с насыпей, потому что в стороне колесо могло провалиться в промёрзшую болотную кочку. Внутри находился французский гарнизон генерала Раппа, усиленный остатками Великой армии. Снаружи собирались русские и прусские части.

Осаду начали в январе 1813 года казаки Платова. Пехота подходила позднее, замыкая кольцо. Азовский полк получил участок, караулы, квартиры и обязанности, которые менялись по мере прибытия начальства и тяжёлой артиллерии.

Михаил ожидал штурма.

Вместо него первые недели копали.

Мёрзлая земля не поддавалась лопате. Люди разводили костры, отогревали верхний слой, били кирками, выносили грунт корзинами. Ночью французские стрелки тревожили передовые посты, днём из крепости вылетали ядра. Каждый аршин траншеи требовал больше труда, чем деревенская улица.

Погода меняла осаду медленнее приказов, зато надёжнее. В ясные морозные дни небо становилось высоким и бледно-голубым, дым костров поднимался прямыми столбами, а звук выстрела далеко катился над равниной. Оттепель приносила низкие облака и дождь со снегом; стенки траншей осыпались, сапоги вязли, корзины наполнялись водой быстрее земли. После западного ветра над позициями висела морская изморось, оседавшая на ружейных замках и инструментах.

На стоянках роты жили в землянках и приспособленных хозяйственных строениях. Крышу настилали брёвнами, хворостом и дёрном; внутри ставили низкую печь из кирпича, найденного в развалинах. Тепло держалось у потолка, на полу оставалась сырость. Солдаты сушили портянки на жердях, ругались из-за дыма и каждое утро вычерпывали воду из угла.

— Вот она, заграничная победа, — сказал Тимофей, выбрасывая ком земли. — Копаем французу огород.

Он выпрямился, прижал ладонь к пояснице и посмотрел на вал с таким оскорблённым видом, словно крепость сознательно выросла здесь ему назло.

— Весной посадим ядра, — ответил Рябов.

Несколько человек засмеялись. Даже Щеглов, проходивший вдоль траншеи, на секунду отвернулся к брустверу, скрывая улыбку. Следующее ядро ударило далеко справа, и веселье оборвалось, но копать стало чуть легче.

— К осени вырастут пушки.

Михаил не шутил. Он проверял глубину укрытия и заставлял людей укреплять стенки хворостом. Опыт двадцать первого века не давал знаний фортификатора, зато подсказывал простое: земля останавливает то, чего не удержит храбрость.

Один молодой офицер счёл траншею слишком глубокой и потребовал ускорить работу.

— Люди тратят время.

— При обстреле сохранят, ваше благородие.

— Ты инженер?

— Нет.

— Тогда исполняй размер.

Михаил исполнил. Ночью французское ядро прошло над бруствером и убило двоих в соседней, более мелкой траншее. После этого офицер велел углубить весь участок, не упоминая прежнего спора.

Хорошая идея снова становилась приказом того, кто имел право подписать.

Знак отличия Военного ордена пришёл весной.

Полк построили не весь: служба у крепости не позволяла собрать людей одновременно. Перед фронтом прочли описание дела у Старого Борисова. В нём маленькая телега превратилась в «лазаретную повозку под сильным неприятельским огнём», четыре человека — в «раненых чинов», а вытащенный ящик инструментов не упоминался.

Серебряный крест на Георгиевской ленте был небольшим и тяжёлым.

Арсеньев прикрепил его к мундиру.

— Служи так же.

— Рад стараться, ваше благородие.

Полагалась прибавка к жалованью и освобождение от телесного наказания по суду — отличие, которое солдаты ценили не меньше самого серебра. В роте сразу начали подсчитывать, сколько порок «стоил» крест.

— Теперь тебя нельзя бить, — сказал Тимофей.

— Без суда и раньше били.

— Значит, крест от начальства не защищает?

Щеглов услышал.

— От меня защищает хорошая служба. Крест только звенит.

Михаил не привык к награде. Она цеплялась за ремень, требовала ухода и привлекала взгляды. На постое хозяева относились к нему уважительнее, молодые солдаты слушали внимательнее. Один предмет менял окружающих быстрее, чем многолетняя работа.

Руднев попросил снять крест для осмотра раны на плече.

— Ты теперь официальный герой.

— В бумаге нет лошади.

— Значит, сила твоя.

— Там вообще не написано, кто тянул.

— Умный писарь.

Кожа под старой верёвочной раной уже стала гладкой. Остались тонкие светлые полосы, которые исчезали месяц за месяцем.

После признания Михаил позволил врачу исследовать себя тщательнее. Они договорились о пределах: никакого намеренного заражения, тяжёлых травм и опытов, способных привлечь внимание. Руднев измерял силу обычными грузами, время восстановления — после строевой работы, температуру — во время дежурств на холоде.

Результаты не укладывались в норму.

Михаил спал четыре с половиной часа и сохранял ясность. Пульс после нагрузки успокаивался быстро. Небольшие порезы затягивались за сутки, синяки исчезали за несколько дней. Он различал лица в сумерках дальше, чем Рябов, слышал шаги за стеной, хотя раньше не замечал остроты чувств.

— Это тоже развивается, — сказал Руднев.

— Или я обращаю внимание.

— Восемь лет ты объяснял всё ошибкой. Теперь моя очередь: ты обращаешь внимание.

Лекарь записал фразу и поставил рядом знак вопроса.

Сильнее всего его интересовала передача.

— Катарина не заболела?

— До отъезда — нет.

— Письма?

— Отправил одно. Ответа нет.

— Кровь попадала на Рябова?

— Возможно, у Севара.

— Заметил у него изменения?

— Ест как обычный.

— Это не ответ.

Руднев осмотрел молодого солдата под предлогом обычной проверки. Ничего необычного не нашёл.

— Воздушным путём не идёт, через посуду — тоже, — заключил врач. — Иначе полк уже состоял бы из таких, как ты.

— Может, он во мне один.

— Или для передачи нужны условия.

Они снова остановились перед неизвестностью.

Весной земля размокла. В траншеях стояла вода, сапоги гнили, одежда покрывалась грязью. Крепость продолжала сопротивляться. Французские вылазки заставляли держать оружие под рукой даже во время сна.

В одну апрельскую ночь ударили по передовому посту. Сначала из темноты полетели ружейные пули, затем появились колонны. Караул отступил к поддержке, барабаны подняли батальон.

Михаил вывел людей к заранее выбранному изгибу траншеи. Там бруствер давал перекрёстный огонь, а ход сообщения не позволял противнику развернуть широкий фронт.

— Не стрелять до команды.

Французы приближались с криком. Несколько азовцев выстрелили раньше; Михаил не успел остановить.

— Целься! Пли!

Общий залп ударил в тесный проход. Затем заряжали кто как мог. Нападавшие дошли до бруствера, началась короткая схватка. Рябов получил штыком в руку, Тимофей отбил удар лопатой.

Михаил держал поворот траншеи. Здесь его рост мешал: голова поднималась выше земли, приходилось сгибаться. Француз прыгнул сверху. Андреев подхватил его и бросил вниз без удара. Тот потерял сознание, но остался жив.

Подошла поддержка. Вылазку отбили.

Утром Щеглов нашёл лопату Тимофея с расколотым черенком.

— Казённое имущество испортил.

— Француз головой сломал.

— С француза взыщешь?

— Он убежал.

— Значит, с тебя.

Фельдфебель говорил привычным голосом, но выглядел плохо. Кашель усилился, лицо серело. Руднев велел ему лечь.

— После осады.

— Тогда могу не успеть.

— Лекарь смерти желает?

— Фельдфебелю — покоя. Разницы почти нет.

Щеглов продолжил службу.

Летом осада стала отдельным миром. За валами жил город с десятками тысяч жителей и гарнизоном; вокруг него — лагеря, батареи, склады, госпитали. Торговцы находили способы привозить водку, табак и женщин. Цены росли с каждой верстой опасной дороги.

Солдатское жалованье исчезало мгновенно. Михаил ввёл в артели письменные доли на крупные покупки и обязательный запас на болезнь или замену обуви. Горбунов сначала сопротивлялся, затем признал пользу.

— Деньги лежат без дела.

— Поэтому они остаются.

— А если человек завтра погибнет?

— Его долю отправим семье.

— Если дойдёт.

— Для этого запишем.

После Котова Михаил особенно следил за письмами и мелким имуществом убитых. В казённой процедуре легко терялась личная вещь. Он завёл отдельный список: кому принадлежит нож, образок, кольцо, кому писать.

Рябов назвал его «книгой мёртвых».

— Здесь живые, — ответил Михаил.

— Пока.

— Именно.

Из Европы приходили новости. Пруссия вступила в союз против Наполеона. Шли бои в Саксонии, перемирие сменилось новой кампанией, к коалиции присоединилась Австрия. Данциг оставался в кольце, но судьбу гарнизона решали армии далеко от его стен.

Тем временем 4–7 октября по русскому календарю, 16–19-го по европейскому, под Лейпцигом сошлись сотни тысяч людей. Битва народов закончилась поражением Наполеона. Михаил в эти дни стоял в затопленной траншее и спорил с интендантским чиновником о выдаче сухих шинелей.

Великий перелом войны дошёл до них слухом через недели.

— Победили? — спросил Мазаев.

Он вернулся после комиссии в инвалидном качестве при обозе: без руки в строй не годился, но окончательное направление домой затягивалось. Лицо осунулось, пустой рукав был аккуратно подколот.

— Союзники победили, — ответил Михаил.

— Тогда крепость сдастся?

— Не сразу.

— Почему?

— Стены новости не читают.

Гарнизон действительно держался. Осаждённые надеялись на изменение войны, торговались за условия, совершали вылазки. Снаружи продолжали погибать от пуль, болезней и сырости.

Лагерная горячка пришла в роту в ноябре.

Сначала слёг один солдат, затем пятеро. Высокая температура, сыпь, помутнение сознания. Руднев разделял больных, требовал кипятить бельё, бороться со вшами и не использовать общие кружки. Медицинских знаний не хватало, но порядок снижал распространение.

Щеглов заболел последним.

Два дня он скрывал жар. На третьем упал во время развода.

Михаил принял ротные обязанности как старший из унтер-офицеров, пока официально назначили исполняющего. Днём проверял посты и ведомости, ночью сидел у фельдфебеля.

— Не смотри, как жена, — пробормотал Щеглов в лихорадке.

— Жена бы ушла.

— Умная.

Иногда он не узнавал людей. Звал давно умерших товарищей, командовал строем под Аустерлицем, требовал вернуть знамёна. Михаил впервые услышал, насколько глубоко тот носил старый разгром.

На четвёртую ночь Щеглов пришёл в себя.

— Рота?

— На местах.

— Ведомость?

— Сведена.

— Котёл?

— Горбунов не украл.

— Значит, плохо проверил.

Даже Руднев улыбнулся.

Утром фельдфебелю стало хуже. Михаил хотел дать кровь. Мысль уже не была случайной: нож, вена, несколько капель или кружка. Симбионт мог передаться и спасти человека.

Он вывел Руднева за дверь.

— Попробуем.

— Нет.

— Он умрёт.

— Возможно.

— Тогда терять нечего.

— Есть что. Мы можем сделать его мучения хуже, заразить всех или убить тебя.

— Моя кровь восстанавливается.

— Ты не знаешь цену передачи.

— Он согласится.

— Сейчас он согласится стать лошадью, если пообещать прохладу.

Михаил сжал кулаки.

— Вы бы отказались на его месте?

— Не знаю. Поэтому моё правило защищает и от меня.

Они вернулись.

Щеглов умер вечером.

Перед концом он снова был в сознании. Попросил Михаила наклониться.

— Людей не жалей.

— Что?

— Жалость слабит. Береги.

Это различие стало последним уроком.

Кондрата Яковлевича похоронили за лагерем вместе с другими умершими. На могиле поставили простой крест, имя вырезал Тимофей.

Роту принял временный фельдфебель из другой. Михаил продолжал исполнять большую часть работы, потому что знал людей и книги.

Через неделю подписали условия капитуляции Данцига. Споры о порядке выхода гарнизона продолжались, бумаги ходили между сторонами. Окончательно крепость передали союзникам в начале января 1814 года по новому счёту.

Французские войска выходили из города колоннами. Многие были истощены, но сохраняли порядок. Михаил смотрел на них и вспоминал Тильзит: вчерашний враг становился пленным, когда-нибудь снова станет врагом или союзником.

Сам Данциг пах дымом, сыростью и тесной жизнью. Жители выглядывали из окон, оценивали победителей. Солдаты ожидали богатых складов, однако имущество требовалось охранять и учитывать.

— Год стояли, теперь смотреть нельзя, — жаловался Тимофей.

— Можешь смотреть на стены.

— Насмотрелся.

В январском приказе Михаила утвердили фельдфебелем роты. Представление опиралось на выслугу, грамотность, Знак отличия, опыт управления и фактическое исполнение обязанностей во время болезни Щеглова.

Арсеньев сообщил решение без торжества.

— Кондрат Яковлевич тебя готовил.

— Знаю.

— Не подражай ему во всём.

— В чём не надо?

— Он считал, что рота обязана бояться фельдфебеля.

— А вы?

— Рота обязана бояться последствий.

Повышение дало Михаилу больше жалованья, отдельное место в солдатской и право разговаривать с ротным командиром по делам без промежуточного начальника. Одновременно он отвечал за строевое состояние, имущество, дисциплину и людей.

Первым приказом Михаил проверил списки больных.

Вторым — вернул Горбунову две лишние копейки, ошибочно удержанные с артели.

— Щеглов бы не вернул, — сказал артельщик.

— Вернул бы.

— Тогда ты уже подражаешь.

К весне полк вошёл в состав резервной армии, размещённой в герцогстве Варшавском. Главные силы шли дальше на запад, а азовцы получили службу по квартирам, охране и подготовке пополнения.

Михаил не увидел Парижа.

Тем временем 19 марта по старому стилю, 31-го по новому, русские и союзные войска вступили во французскую столицу. Наполеон вскоре отрёкся. Александр I принимал в Париже приветствия, офицеры гуляли по бульварам, газеты писали о завершении великой эпохи.

В польском городке фельдфебель Андреев разбирал жалобу на постой: хозяин требовал плату за разбитое окно, солдаты утверждали, что стекло треснуло до них.

— Вот и победа, — сказал Михаил.

Руднев понял и засмеялся.

Постой после походов становился отдельной политикой. В некоторых местах власти старались заменять натуральное размещение выплатами или распределять квартирные деньги, чтобы не разорять хозяев прямой повинностью. На практике не хватало то денег, то помещений, то ясных правил. Рота всё равно оказывалась в домах, только между солдатом и печью появлялось больше расписок.

Михаил ввёл журнал повреждений: староста и квартирьер осматривали дом до размещения, отмечали разбитые окна, сломанные лавки, состояние печи. После ухода спорить стало легче.

— Ты всё хочешь записать, — сказал Арсеньев.

— Бумага помнит дольше.

— Кто научил?

— Старый солдат.

Бессонов не писал. За годы от него не пришло ни одной вести. Возможно, он не дошёл, не нашёл грамотного человека или просто не видел причины сообщать полку, что снова стал крестьянином.

Михаил продолжал хранить красную ленту.

В герцогстве Варшавском Тимофей наконец встретил Марилю.

Она приехала не одна, а с братом и письмом от местного священника. За годы переписки девушка стала женщиной, Лавров — потрёпанным солдатом. Они увидели друг друга у ротной квартиры и несколько мгновений молчали.

— Это она? — спросил Рябов.

— Тихо, — ответил Михаил.

Мариля подошла и ударила Тимофея по груди.

— Десять лет.

— Я писал.

— Писать легче.

После этого обняла.

Разрешение на брак нижнего чина требовало начальственного согласия и возможности содержать семью. Михаил как фельдфебель составил прошение, Арсеньев поддержал. Тимофей имел хорошую репутацию, немного накопленных денег и надежду получить мастерскую работу при части.

Венчались скромно. Рота подарила медный котелок, две простыни и козу, которую Горбунов раздобыл неизвестным путём.

— Казённая? — спросил Михаил.

— Коза не может быть казённой. Она государя не признаёт.

Семейная жизнь при полку оставалась трудной. Мариля поселилась поблизости, шила и стирала, помогала больным. Заражать или посвящать её было не во что: тайну знали только Михаил и Руднев.

Лекарь наблюдал за молодой женщиной с профессиональным интересом.

— Хорошее здоровье.

— Не смотрите так, — сказал Михаил.

— Как?

— Будто выбираете пациента.

— После твоего рассказа я на всех так смотрю.

Врач старел быстрее, чем Михаил был готов признать. К 1814 году Алексею Матвеевичу исполнилось около пятидесяти трёх. Он держался прямо, но после переходов растирал колени, надевал очки для письма, уставал от операций.

— Если симбионт передаётся, — однажды сказал он, — я хороший кандидат.

— Вы сами запретили.

— Поэтому и говорю не как врач, а как стареющий человек.

— Боитесь смерти?

— Боюсь стать бесполезным раньше неё.

Михаил вспомнил правило, которое они ещё не сформулировали: предлагать шанс не тому, кто хочет жить вечно, а тому, кому обычная жизнь почти ничего не оставила.

— Пока вы полезнее всех нас.

— Слабое утешение.

Они продолжили наблюдения.

К концу 1814 года тело Михаила почти завершило заметную перестройку основы. Рост остановился возле ста девяноста сантиметров. Ноги стали равными, позвоночник постепенно выправлялся, хотя старая привычка держать плечо ниже сохранялась. Рубец Эйлау побледнел, но не исчез. Нос оставался кривым, родинка на щеке — едва заметной.

Руднев считал, что процесс перешёл к «мелким исправлениям».

— Сколько ещё? — спросил Михаил.

— По твоей скорости — годы.

— Уже одиннадцать прошло.

— Человеческому телу этого много. Неизвестному существу — кто знает.

— Может, оно только начинает.

Мысль не понравилась обоим.

В марте 1815 года пришла ошеломляющая новость: Наполеон покинул Эльбу и вернулся во Францию. Мир, ради которого столько людей копали землю у Данцига, оказался короче гарнизонной зимы.

Резервную армию снова приводили в готовность. Проверяли оружие, считали патроны, ждали движения. Михаил собирал роту уже как фельдфебель.

— Ты говорил, война закончилась, — напомнил Руднев.

— Эта часть в школе называлась «Сто дней».

— И чем кончится?

— Наполеона разобьют. Кажется, у Ватерлоо. Его сошлют далеко, на остров в океане.

— Когда?

— Летом.

Врач записал.

Тем временем 6 июня по старому стилю, 18-го по новому, союзная армия Веллингтона и пруссаки Блюхера разгромили Наполеона при Ватерлоо. Азовский полк снова не участвовал в решающем сражении. Известие пришло позднее, подтвердив ещё один школьный заголовок Михаила.

Руднев открыл старую запись о Париже.

— Теперь верю окончательно.

— Поздно. Больших предсказаний почти не осталось.

— Осталась Россия.

Михаил знал слова «декабристы», «Николай Первый», «Крымская война», «отмена крепостного права». Дат и деталей хватало на несколько предупреждений, но не на управление будущим.

— Чем дальше, тем хуже моя память.

— Запиши сейчас.

— А если тетрадь найдут?

— Сделаем шифр.

В течение осени они составляли осторожный перечень. Без категорических формулировок, без имён, в которых Михаил сомневался. Несколько листов Руднев спрятал в двойное дно лекарского ящика. Эти заметки могли стать оружием, спасением или доказательством безумия.

Тогда же появился первый настоящий путь на восток.

Алексей Матвеевич получил письмо от бывшего товарища по медицинскому училищу, служившего в ведомстве, связанном с Сибирской линией. В 1815 году военное управление за Уралом перестраивали: формировался Отдельный Сибирский корпус со штабом в Омске, требовались опытные лекари, писари, строевые кадры для гарнизонных и линейных команд.

Письмо не содержало готового назначения. В нём предлагали подать просьбу о переводе и обещали поддержать её при наличии хорошей характеристики.

Руднев принёс лист Михаилу.

— Омск, — прочёл фельдфебель.

— Дальше Тобольска ты карту знаешь?

— Плохо. Там в моё время большие города.

— Наверное, в твоём времени они везде.

— Не везде.

Алексей Матвеевич указал на вторую часть письма. Для опытного нижнего чина с наградой и грамотностью могла найтись вакансия в кадре одной из команд. Перевод из полка не гарантировали. Понадобились бы рапорт, согласие начальства и терпение.

— Почему я? — спросил Михаил.

— Потому что один не поеду.

— Вы решили?

— Нет. Предлагаю решить вместе.

Сибирь означала расстояние от людей, которые знали лицо Михаила десять лет. Там легче было начать новую документальную историю, когда возраст перестанет совпадать с внешностью. На Алтае существовали горные заводы, рудники, медики, инженеры и огромные пространства — всё, что однажды могло понадобиться общине.

До общины оставались десятилетия. Пока у них были только тайна, тетрадь и неизвестная вероятность передачи.

— Там холодно, — сказал Руднев.

— В России зимой холодно.

— Это уже сбывалось.

Михаил перечитал письмо.

— Тимофей не поедет.

— У него Мариля.

— Именно.

Мысль о расставании оказалась тяжелее Сибири.

Лавров выслушал новость вечером. Мариля сидела рядом и штопала рубаху.

— Далеко? — спросил он.

— Очень.

— Насовсем?

— Служба не бывает насовсем. Только дольше, чем думаешь.

Тимофей посмотрел на жену.

— Я останусь.

— Знаю.

— Ты сердит?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

Они обнялись осторожнее, чем после Георгия. За одиннадцать лет Тимофей стал первым человеком, которому Михаил доверял без расчёта, хотя главной тайны так и не открыл.

— Руднева береги, — сказал Лавров.

— Он думает, что бережёт меня.

— Пусть думает. Старшим полезно.

Мариля подарила Михаилу маленький мешочек с сушёной травой.

— От простуды.

Он не простужался, но взял.

Арсеньев поддержал просьбу о переводе. Командир полка, полковник Иван Иванович Рейх, потребовал объяснить, зачем отпускать награждённого фельдфебеля в далёкую команду.

— Желаю продолжить службу на Сибирской линии, ваше высокоблагородие, — ответил Михаил.

— Разве здесь плохо?

— Нет, здесь хорошо.

— Тогда зачем?

Безопасная причина нашлась в собственной биографии.

— Дома нет. После срока хочу получить место и осесть там, где служил.

Это звучало разумно. Отставные солдаты действительно нередко оставались возле последнего места службы; окраинам нужны были люди. До конца двадцатипятилетнего срока Михаилу оставалось ещё много лет, но готовить будущее заранее не запрещалось.

— Лекарь тебя подговорил?

— Решили вместе.

Майор посмотрел характеристику, знак на груди и список кампаний.

— Я не обещаю.

— Прошу только направить рапорт.

— Направлю.

Имперская машина приняла ещё один лист.

В декабре 1815 года пришло предварительное согласие: при подтверждении вакансий Руднева могли направить в распоряжение нового корпуса; кандидатуру фельдфебеля Андреева предписывалось рассмотреть для одной из строевых команд. Это не был приказ о выступлении, но дорога стала официальной возможностью.

Михаил собрал вещи.

Их оказалось мало: две рубахи, бельё, запасные портянки, иглы, ложка, оловянная чернильница Руднева, красная лента Бессонова, письма и наградной крест. На дне узла лежал маленький кусок обгоревшего дерева.

Он достал щепку.

Две зарубки отмечали рост Гришутки, ребёнка погибшего в пожаре. Двенадцать лет дерево прошло вместе с Михаилом через Моравию, Пруссию, Финляндию, Швецию, Россию и Данциг. Пепел одной семьи оказался прочнее многих знамён.

Руднев вошёл без стука.

— Что это?

— Дверной косяк.

— Из той деревни?

— Да.

— Ты никогда не говорил.

— Не спрашивали.

Лекарь взял щепку, рассмотрел зарубки и вернул.

— Значит, не всё в тебе из будущего.

— Большая часть — нет.

За окном шёл снег. На плацу молодые солдаты учились держать строй, ругался новый фельдфебель, полковое знамя покачивалось над караулом. Михаил уже передал роту преемнику, но ещё вздрагивал на знакомые команды.

— Сколько до Омска? — спросил он.

— Сначала дождёмся приказа.

— Потом?

— Много месяцев.

— Хорошо.

— Почему?

Михаил завернул обгоревшую щепку в ткань.

— Будет время подумать, что делать с вечностью.

Руднев посмотрел на него.

— Мы ещё не знаем, вечность ли это.

— Поэтому и надо ехать туда, где достаточно места для ошибки.

Они вышли во двор.

Михаилу по бумагам шёл тридцать девятый год. Он выглядел примерно на тридцать, если не считать кривого носа, старого рубца и тяжёлого взгляда. Спустя десять лет несоответствие станет заметным. Ещё через десятилетие оно потребует нового имени. Пока же перед караулом стоял заслуженный фельдфебель, служивший двенадцатый год и добившийся предварительного согласия на перевод.

Никто не видел в нём будущего основателя поселения долгожителей.

Он сам тоже не видел.

Перед глазами лежала только дорога на восток — длинная, зимняя, настоящая.

За спиной оставались пепелище и знамёна.

Впереди была Сибирь.

* * *

Примечание от автора

Если финал первого тома и дорога Михаила на восток вам понравились, подпишитесь, пожалуйста, на автора, завершённую книгу и цикл «Эхо симбионта».

Ваш лайк поможет роману дольше оставаться заметным и приведёт к нему читателей, которым близки альтернативная история, военный быт и фантастика о долгой жизни.

Даже если книга вас разочаровала, не оставайтесь равнодушны: напишите в комментариях, что именно не сработало. Такая обратная связь помогает исправлять ошибки и делать следующую часть сильнее.

Русские осаждают Данциг

Русские осаждают Данциг. Автор: Иоганн Михаэль Фольц. Дата создания: 1820.

Русские войска при осаде Данцига в 1813 году.

План блокады и осады Данцига в 1813 году

План блокады и осады Данцига в 1813 году. Автор: Иоганн Карл Плюмике и Ф. Гимпель. Дата создания: 1817.

План блокады и осады Данцига в 1813 году. Показывает укрепления, линии блокады и осадные работы вокруг города.

Битва при Лейпциге, 2–7 октября 1813 года

Битва при Лейпциге, 2–7 октября 1813 года. Автор: Александр Зауервейд. Дата создания: 1844.

Лейпцигская Битва народов — крупнейшее сражение кампании 1813 года.

Вступление русской армии в Париж 31 марта 1814 года

Вступление русской армии в Париж 31 марта 1814 года. Автор: неизвестный художник. Дата создания: XIX век.

Вступление союзных, в том числе русских, войск в Париж 31 марта 1814 года. Финальный политический результат Заграничных походов, который доходит до героя новостями.

Русские казаки в Париже

Русские казаки в Париже. Автор: Георг Эмануэль Опиц. Дата создания: около 1814.

Русские казаки на улицах Парижа в 1814 году. Говорят тогда и появилось первое Бистро:).

Битва при Ватерлоо

Битва при Ватерлоо. Автор: Уильям Сэдлер II. Дата создания: 1815.

Ватерлоо, 18 июня 1815 года — конец эпохи Наполеоновских войн.

Портрет императора Александра I

Портрет императора Александра I. Автор: Франсуа Жерар. Дата создания: после 1814.

Александр I после победы над Наполеоном. Образ Александра I как победителя Наполеона и одного из хозяев послевоенной Европы.