На шведский берег они вышли по дороге.

О переходе через лёд Кваркена азовцы услышали от курьеров и обозных. В марте корпус Барклая де Толли прошёл от Васы к Умео по замёрзшему заливу — без Азовского полка, силами лейб-гренадер, тульцев, полочан и нескольких казачьих сотен. Рассказ сразу оброс подробностями: море будто раскалывалось под каждой пушкой, солдаты ночевали на льдинах, а сам генерал шёл пешком впереди всех.

Марш батальона Михаила выглядел прозаичнее. Северный путь выводил к Торнео и дальше тянулся вдоль побережья. Вместо ровного ледяного поля были занесённые дороги, замёрзшие реки, тесные постои и бесконечные подъёмы. Пушки тянули на санях, лошади хрипели на ветру, люди обматывали лица тряпками и всё равно обмораживали щёки.

Море большей частью оставалось за лесом, но его присутствие выдавали солёный запах и ветер, не встречавший препятствий над заливом. Дорога шла через хвойные участки, выходила к белым речным устьям и снова пряталась между низкими холмами. В посёлках настилы делали из брёвен; под снегом они были скользкими, сани съезжали боком и били полозьями о камень. В ясную погоду небо казалось почти бесцветным от мороза, а перед метелью горизонт исчезал и воздух становился одинаково белым сверху и снизу.

Изнутри любой смелый манёвр состоял из простых запретов: не потерять рукавицу, не отойти от колонны за сугроб, не заснуть на коротком привале. В метели шеренга впереди становилась единственным доказательством существования мира.

Руднев шёл у лазаретных саней. Врач был уже немолод, но отказывался садиться, пока рядом шагали солдаты.

— Замёрзнете, — сказал Михаил.

— На санях замёрзну быстрее.

— Тогда держитесь за меня.

Руднев посмотрел на протянутый локоть с показным возмущением. Губы его сжались, однако в глазах мелькнула благодарность, которую врач не собирался произносить вслух.

— Я ещё не старик.

Через четверть часа Алексей Матвеевич всё-таки взял его под локоть. Никто не заметил уступки: люди видели не дальше спины перед собой.

На переправе через небольшую реку лёд несколько раз глухо трещал. Один обозный возок провалился колесом, и лошадь повисла на постромках. Пока рубили ремни, животное било копытами по чёрной воде. Вытащить его не удалось. Сани разгрузили, ящики распределили по другим, а тёмная полынья быстро затянулась снежной крупой.

Следующий постой Михаил начал с пересчёта лекарств.

— Двух банок нет.

— Ещё и лошадь потеряли, — сказал санитар.

— Её я в ведомость не записываю.

— Значит, банки жаль больше?

— С меня за них спросят.

Фраза получилась в духе армии, и Михаилу стало не по себе. За пять лет он научился думать её мелкими нуждами.

Перейдя пограничную реку, русские части оказались в новой земле, которая была похожа на Финляндию, но уже не обещала стать частью империи. Жители смотрели открыто враждебно. Названия селений звучали непривычно; писари записывали их по слуху, поэтому одно место могло иметь три написания в разных бумагах.

Война продолжалась переходами вдоль берега. Умео занимали и оставляли, отряды искали друг друга между реками и лесами. Весной лёд растаял, дороги снова стали грязью. Летом к обычным трудностям добавились комары, жара и нехватка обуви.

Михаил вернулся в роту почти полностью. При лазарете его держали только во время больших движений или после боя. Щеглов поручил ему десяток молодых солдат и присвоил неофициальную обязанность ефрейтора ещё до того, как бумага догнала решение.

— Чина нет, — предупредил фельдфебель. — Рот откроешь — будет только работа.

— А с чином?

— Работы больше.

— Хорошая служба.

— Государю нравится.

Учить людей Михаил старался иначе, чем учили его. Он разбивал ружейные приёмы на движения, объяснял, зачем держать локоть и как экономить силы на марше. За ошибку заставлял повторять, но не бил. Старослужащие считали метод мягким, пока его десяток не стал быстрее остальных собираться по тревоге.

Тогда Щеглов заявил, что всегда именно этого и требовал.

К августу армия генерала Каменского оказалась в тяжёлом положении. Та часть азовцев, с которой шёл Михаил, действовала как резервный батальон полка. С юга приближался другой шведский отряд, с моря высадились войска, которые должны были перерезать русским путь. Приказы менялись, обозы уходили на север, люди спали урывками.

Утром 7 августа по старому стилю, 19-го по шведскому и европейскому календарю, Азовский полк двигался к Севару.

День начинался туманом. Лес по обе стороны дороги был мокрым, трава цеплялась за сапоги. Впереди гремели отдельные выстрелы, затем канонада стала плотнее. Шведы занимали позиции у деревни и на высотах за рекой; русские части втягивались в бой по мере подхода.

Подходы к деревне пересекали лесистые гряды и влажные низины. Августовская зелень была густой, но земля после дождей оставалась мягкой; на подъёмах корни выступали из размытой дороги. Крютбронет представлял собой высоту, с которой просматривались подступы, а за ней снова начинались лес, поля и тесные проходы между дворами. Пороховой дым цеплялся за ветви, и по звуку трудно было понять, кто стреляет за следующим склоном.

Некоторые части прошли десятки вёрст почти без отдыха. Пот смешивался с дорожной пылью, мокрые рубахи липли к спине, вода во флягах нагревалась. Когда солнце показалось между облаками, жара стала ещё тяжелее; тени от леса не хватало тем, кто должен был держать строй на открытом месте.

Михаил не видел сражения целиком. Перед ним была затылочная часть шапки молодого Рябова, справа — лицо Тимофея, слева — кусты, из которых мог вылететь стрелок. Команды передавались вдоль рядов и искажались, как слухи.

Сначала их держали позади.

— Резерв, — сказал Бессонов.

— Значит, не понадобимся? — спросил Рябов.

— Именно там, где хуже всего, и понадобимся.

Старый солдат оказался прав.

К полудню к резервному батальону прискакал офицер с приказом двигаться вперёд. На дороге появились отступающие артиллеристы. Один тащил раненого товарища, другой кричал, что шведы близко. За деревьями хлопали пушки, но выстрелы русской батареи звучали всё реже.

Батальон развернули насколько позволяла местность. Кусты ломали строй, земля уходила под ногами. Офицеры кричали, барабан бил наступление.

— Штыки! — прошла команда.

Металл вышел из ножен одним неровным звуком.

Михаил примкнул штык. Сердце билось спокойно, слишком спокойно. Тело помнило Шенграбен, Аустерлиц и белое поле Эйлау. Страх не исчез; он стал частью порядка действий.

Щеглов прошёл перед шеренгой.

— До пушек! Держать ряд! Не стрелять без команды!

Впереди через дым показались люди в синих мундирах. Они двигались у русских орудий, кто-то разворачивал захваченную пушку. Расстояние было небольшим, однако дорога между ними казалась длиннее всей Финляндии.

Батальон пошёл.

Первые шаги сохраняли равнение. Потом ударила картечь. Справа рухнуло сразу несколько человек, шеренга качнулась. Михаил услышал знакомый мокрый звук попадания и заставил себя смотреть вперёд.

— Сомкнись!

Рябов замер над упавшим. Михаил схватил его за ранец и дёрнул в пустое место.

— Иди!

Шведы дали ружейный залп. Дым накрыл кусты, ветки посыпались сверху. Что-то ударило Михаила в грудь, но боль оказалась тупой: пуля вошла в скатку шинели и потеряла силу, оставив глубокий синяк.

Он не проверил.

Шаг превратился в бег. Правая нога, которую много месяцев берегли, работала наравне с левой. Спина перестала болеть. Мир сузился до синей фигуры впереди.

Шведский солдат вскинул ружьё. Михаил отвёл ствол своим, ударил прикладом, увидел чужое удивлённое лицо. Штык применять не пришлось: человека сбила следующая волна азовцев.

У пушек началась теснота. Здесь нельзя было держать красивый строй. Люди толкались, кололи, били прикладами. Артиллерийская лошадь рвалась в постромках, закрывая половину пространства. Кто-то кричал по-русски, кто-то по-шведски, смысл был одинаков.

Михаил увидел, как Рябов потерял ружьё. Швед занёс над ним тесак. Михаил ударил плечом, слишком сильно. Противник отлетел к колесу и больше не поднялся.

На долю секунды всё остановилось.

Он не хотел знать, сломал человеку шею или позвоночник. В двадцать первом веке такая сила сделала бы его убийцей. Здесь промедление оставило бы без головы Рябова.

— Ружьё подними!

Голос вернул мир в движение.

Русские вытеснили противника от орудий. Артиллеристы бросились к пушкам, проверяли запалы, разворачивали стволы. Батальон не остановили: офицеры гнали его дальше, чтобы шведы не успели собраться.

За батареей местность поднималась. Дым стлался между соснами. Михаил бежал и чувствовал, как старый перелом наливается тяжестью. Ещё сто шагов — и правая стопа начала цеплять землю.

— Андреев! — крикнул Тимофей.

— Вижу.

Он не видел. Перед глазами плавали тёмные точки.

Новый залп заставил русских залечь. Пули щёлкали по стволам деревьев. Офицер приказал отвечать. Солдаты зарядили лёжа и с колена, кто как мог.

Михаил откусил патрон, высыпал порох, вогнал пулю. Руки делали работу сами. Прицелился в дым у каменной ограды и нажал спуск. Попал или нет — неизвестно.

После нескольких залпов снова подняли в атаку. Шведы уже отходили. Батальон прошёл ещё немного, затем остановился по приказу: преследование могло разорвать русскую линию.

Тишина пришла не сразу. Орудия продолжали стрелять дальше, отдельные ружья хлопали в лесу. Возле отбитых пушек лежали люди обеих сторон. Артиллеристы перетаскивали ящики, офицеры собирали роты, санитары искали живых.

Михаил опустился на землю.

Правая нога не сгибалась. Голень распухла, сапог стал тесным, по старому рубцу шла багровая полоса.

— Опять, — сказал Тимофей.

— Не сломал.

— Ты врач?

— Нет.

— Тогда молчи убедительнее.

Руднев прибыл к батарее вместе с лазаретными служителями. На Михаила посмотрел мельком и прошёл к человеку с раной живота. Правильный порядок был именно таким.

До вечера Андреев помогал собирать своих, ползая больше, чем ходя. Рябов не отходил от него и дважды пытался рассказать, как тот спас ему жизнь.

— Ты поднял ружьё? — перебил Михаил.

— Поднял.

— Не потерял?

— Вот оно.

— Значит, квиты.

Ближе к ночи лекарь наконец разрезал сапог. Кость выдержала. Повреждены были мышцы и связки, которые не успели привыкнуть к бегу.

— Теперь доволен? — спросил Руднев.

— Пушки вернули.

— Артиллеристы вернули.

— Мы помогли.

— Твоя нога получила достаточно воинской славы. Ей пора в отставку.

Михаил уснул под шинелью, не дождавшись ответа.

На следующий день бой переместился к Ратану.

Деревня спускалась к узкой гавани между каменистыми берегами. У воды пахло водорослями, смолёными бортами и дымом; за домами поднимались лесистые высоты. Шведские канонерские лодки стояли так близко к берегу, что вспышки выстрелов отражались в воде. Открытые участки простреливались с моря и с островных батарей, тогда как между строениями люди на несколько секунд исчезали из поля зрения.

К середине дня ветер разогнал облака. Голубое небо и яркая вода делали происходящее почти праздничным, если не смотреть на разбитые крыши и землю, выбрасываемую ядрами. Ближе к вечеру над заливом снова потянуло серой дымкой, и гарь от горевших домов смешалась с морской сыростью.

Шведские войска отошли к морю, где их поддерживала флотилия. Русским требовалось оттеснить противника и одновременно обеспечить отход собственных обозов на север. Людей после Севара не хватало, боеприпасы подходили к концу, но сражение продолжилось.

Михаила оставили при лазарете. Ходить он мог, наступая только на носок, поэтому спорить было бессмысленно. Руднев перевязал ногу и велел записывать поступающих.

С моря заговорили корабельные пушки.

Их огонь отличался тяжестью. Ядра пролетали над деревней, ломали стены, вспахивали землю. Русская полевая артиллерия отвечала, однако её выстрелы не доставали до большинства судов. Ратан наполнялся дымом.

Лазарет разместили за складкой местности, в нескольких домах и сарае. Раненых приносили непрерывно. Михаил записывал имена, пока бумага не намокла от крови и воды.

— Шефа ранили! — крикнул прибежавший солдат.

— Какого шефа?

— Нашего! Готовцова!

Новость прошла по лазарету быстрее приказа. Семён Степанович Готовцов был для рядовых не близким человеком, а лицом полка: фамилия под распоряжениями, фигура на смотрах, голос перед строем. При Эйлау он сам находился в бою; после прежних кампаний его знали как начальника, который не прятался далеко.

Теперь его принесли на носилках.

Михаил увидел бледное лицо, окровавленный мундир и офицеров, которые впервые не знали, куда смотреть. Руднев бросил текущего больного помощнику и подошёл. Другие врачи уже осматривали рану.

Нижних чинов оттеснили.

— Жив? — спросил Рябов.

— Был жив, когда внесли, — ответил Михаил.

— Значит, спасут.

Он не стал разубеждать. По движению лекарей было видно: надежды мало.

Позднее Руднев вышел из комнаты. Руки у него были в крови до локтей.

— Что?

— Делай ведомость.

— Алексей Матвеевич.

Врач посмотрел на него так, что вопрос исчез.

Готовцов получил смертельную рану именно у Ратана, 8 августа по русскому календарю, на следующий день после атаки под Севаром. Поздняя полковая память сблизит два боя, иногда назовёт их одним делом, потому что людям удобнее хранить одну историю вместо двух. Для тех, кто находился там, различие было простым: у Севара вернули пушки, у Ратана потеряли шефа.

К вечеру шведы держались у кораблей. Русские части выполнили задачу прикрытия и начали отход. Раненых грузили на всё, что имело колёса. В одну повозку укладывали по шесть человек вместо четырёх, ходячим давали палки.

Михаил отвечал за лекарские ящики и три телеги с тяжёлыми.

— Пятый фургон не пойдёт, — сообщил возница. — Ступица треснула.

— Перегружай.

— Некуда.

В сарае оставались восемь раненых, двое без сознания. За деревней снова падали ядра. Пехота уже двигалась на север.

— Снимем дверь, — решил Михаил.

— На двери их не дотащить.

— Не дотащим всех — потащим двоих. Остальных посадим.

Он нашёл две крестьянские тележки, спрятанные за домом. Одна не имела колеса, зато у сломанного фургона колёса были целы. Плотника ждать не стали. С помощью топора, ремней и ружейных шомполов приспособили ступицу. Конструкция выглядела безумно и скрипела при каждом обороте.

Руднев вышел из лазарета последним.

— Уходим.

— Готовцов?

— Его повезут отдельно.

Врач сказал это ровно. Лицо постарело за один день.

Колонна тронулась. Михаил шёл рядом с самодельной тележкой, подпирая борт плечом. Нога болела, но держала. За спиной горела часть деревни, с моря продолжали стрелять.

На подъёме ремень лопнул. Телега покатилась назад.

Михаил упёрся обеими руками. Правый сапог проскользнул, колено ударилось о камень. На секунду весь вес раненых лёг ему на плечи.

— Камень под колесо!

Рябов подскочил первым. Затем помогли ещё двое. Телегу закрепили, заменили ремень ружейным погоном.

Один из раненых, пожилой подпрапорщик, пришёл в сознание и спросил:

— Пушки наши?

— Какие?

— Вчерашние.

— Наши.

— Тогда ладно.

Через минуту он снова потерял сознание.

От Ратана отходили всю ночь. Луна отражалась в заливе, корабельные огни оставались за спиной. Михаил переставлял ноги, не чувствуя ступней. Каждый раз, когда самодельное колесо скрипело, он ожидал, что оно развалится.

Тележка выдержала.

На утренней стоянке Руднев осмотрел Андреева и поставил диагноз, в котором было больше раздражения, чем латыни.

— Надорвал всё, что только начало заживать.

— Кость цела.

— Ты повторяешь это как молитву.

— Помогает.

— Молитва помогла бы, если бы ты ещё не лез под телегу.

Врач сделал тугую повязку. Синяк на груди от севарской пули уже желтел, хотя прошло меньше двух суток. Руднев заметил, провёл пальцами по краю.

— Это когда?

— С прошлого дня.

— Ещё вчера он был бы чёрным.

— Спас мундир.

— Он сдерживает пулю, не время.

Михаил натянул рубаху.

— У вас раненых много.

— Не меняй разговор.

— Вы сами сказали делать ведомость.

Руднев резко захлопнул тетрадь.

— Хорошо. Будем молчать. Но однажды твоё тело сделает что-нибудь, чего нельзя объяснить ошибкой измерения. Тогда молчание станет опаснее разговора.

— Кому именно?

— Нам обоим.

Ответ остался без продолжения.

Через несколько дней официально сообщили о смерти Готовцова. Полк построили. Приказ читали на ветру, бумага хлопала, слова уносило. Люди слышали главное: шеф скончался от раны, полученной при Ратане.

Щеглов стоял неподвижно. После роспуска строя он собрал старослужащих у костра.

— Запомните даты, — сказал фельдфебель. — Седьмого были у Севара, восьмого — у Ратана. Не смешивать.

— Какая разница? — спросил Рябов. — Два дня рядом.

— Пока помнишь разницу, люди не превращаются в сказку.

Бессонов кивнул.

— Всё равно потом превратятся.

— Но не сегодня.

Михаил подумал о собственном прошлом. В школе война 1808–1809 годов занимала несколько строк, возможно абзац. Он помнил присоединение Финляндии, но не Севара, Ратана или фамилии погибшего шефа. Для будущего эти люди уже превратились в сноску.

Теперь у сноски были лица.

В последующие недели русские войска отступали на север, сохраняя порядок и ожидая окончания переговоров. Шведская экспедиция не уничтожила корпус Каменского, но вынудила его оставить часть побережья. Обе стороны называли свои действия успехом, потому что поражение плохо смотрелось в донесении.

Рядовым было всё равно. Они считали сухари и больных.

Михаил временно снова вернулся к лазаретной повозке. Рябов ходил за ним, как привязанный.

— Не надо, — сказал Андреев.

— Что?

— Считать себя должником.

— Вы меня у пушек спасли.

— Через неделю спасёшь другого. Долг уйдёт.

— А если не спасу?

— Тогда научишься заряжать быстрее.

Молодой солдат не удовлетворился, но перестал называть его благодетелем.

Тимофей принёс неприятную новость: Бессонов подал рапорт о выслуге и слабости. Старик служил достаточно долго, чтобы надеяться на отставку, но бумаги могли идти годами.

— Уйдёт? — спросил Михаил.

— Говорит, пора.

— А куда?

— В деревню. Если деревня помнит.

Бессонов не был уверен, что дом существует и родственники живы. Он ушёл в рекруты молодым, пережил несколько государей, бесчисленные походы и теперь числился для родного места почти мёртвым.

— Страшно? — спросил Михаил.

— Чего?

— Возвращаться.

— Не знаю. Я туда ещё не дошёл.

— А если всё чужое?

— Здесь тоже чужое. Только привычное.

Старый солдат улыбнулся.

— Тебе проще. У тебя служить ещё долго.

Михаил не ответил. По двадцатипятилетнему сроку впереди действительно оставались многие годы. Он редко считал их, потому что цифра давила сильнее ранца.

Тем временем в Фридрихсгаме шли переговоры. Дипломаты спорили о границе, островах, правах жителей и условиях мира. 5 сентября по старому стилю, 17-го по новому, договор был подписан: Швеция уступала Финляндию Российской империи, и та становилась Великим княжеством с сохранением особого порядка управления.

В полку о мире узнали позже. Сначала прибыл слух, потом подтверждение, затем приказ.

— Выходит, победили, — сказал Рябов.

— Скорее, перестанут стрелять, — поправил Руднев.

— Это и есть победа.

— Для лекаря — возможно.

Русских солдат выводили с территории собственно Швеции. Дорога обратно проходила через места, которые они уже знали, но теперь каждое селение выглядело иначе. Там, где весной брали квартиры, стояли пустые печи; возле дорог появились свежие могилы. Люди возвращались к хозяйству, не дожидаясь, пока армии закончат считать победу.

Михаил снова учился ходить ровно. После Севара правая нога отекала к вечеру и заставляла хромать. Руднев считал это доказательством естественного характера исцеления.

— Видишь? Обычная травма.

— Вы рады?

— Чрезвычайно. Ещё немного — и снова станешь понятным.

Через месяц отёк ушёл. Нога была такой же длины, как левая. Хромота возникала лишь после двадцати вёрст или на холоде.

Руднев не сказал ничего.

Осенью пришёл приказ о новых знамёнах для полка — обыкновенных, не Георгиевских. Их жаловали взамен прежних после представления за отличие в Финляндской кампании. Молодое пополнение видело в них просто полковое имущество. Для тех, кто помнил Аустерлиц, полотнища значили больше.

Знамёна разворачивали перед строем в ясный морозный день. Ткань была чистой, цвета — яркими, древки — без царапин. Священник окропил их, офицеры произнесли положенные слова.

Михаил смотрел на новое полотно и видел старое, сорванное у Пратцена.

Неподалёку находился произведённый в прапорщики Шамов — молчаливый человек, чьё имя связывали со спасённым знаменем. По строю ходили рассказы о Грибовском, Павлове, Старичкове, Замарине. Одни истории подтверждались бумагами, другие спорили друг с другом. Новые знамёна не разрешали старого спора, зато позволяли полку снова выходить с видимым знаком чести.

— Теперь позор смыт? — тихо спросил Рябов.

Бессонов, стоявший впереди, услышал.

— Кровь не мыло.

— А что тогда?

— Память. Пока помнишь, почему было стыдно, можешь не повторить.

После церемонии полотнища свернули. Они превратились в предметы, за которыми назначали караул, которые полагалось хранить и выносить по уставу. Великая эмоция снова стала службой.

Щеглов подозвал Михаила.

— Представление на ефрейтора подписали.

— Это за Севар?

— За пять лет, в которые ты не дал мне повода выгнать тебя из роты. Севар помог.

— Ефрейторский оклад большой?

— Разбогатеешь. Через сто лет купишь сапоги.

Повышение было самым малым из возможных, но оно меняло положение. Михаил становился официально ответственным за других, а не просто удобным грамотным великаном. К имени добавлялась ступень, которую можно было вписать в ведомость.

Вечером артель устроила ему «пир»: дала лишнюю ложку каши и не заставила мыть котёл. Тимофей торжественно пожал руку.

— Теперь начальство.

— Ты всё равно старше службой.

— Зато ругаться на тебя опаснее.

— Щеглов справляется.

Руднев пришёл позже. Принёс маленькую оловянную чернильницу.

— Для ефрейтора, который слишком любит ведомости.

— Жалованья не хватит писать вашими чернилами.

— Это подарок.

Михаил повертел вещь в руках.

— По какому случаю?

— У Севара ты не полез спасать всю армию.

— Только Рябова.

— Вот именно. Один человек — разумный предел для героя.

— А тележка у Ратана?

— Уже излишество.

Они сидели у угасающего огня. Вокруг говорили о возвращении в Финляндию, зимних квартирах, возможной отставке Бессонова.

— Вы тогда сказали, молчание станет опасным, — напомнил Михаил.

— Сказал.

— Оно уже опасно?

— Пока ты хромаешь после боя и носишь кривой нос, никто не назовёт тебя небесным созданием.

— Успокоили.

— Я стараюсь.

Руднев посмотрел на его грудь, где от пули не осталось даже желтизны.

— Но я веду записи.

— Начальству?

— Себе.

— И что напишете?

— Пока — только факты.

— А вывод?

— Вывод должен пережить сомнение.

Михаил сжал подаренную чернильницу. Когда-то в 2021 году он считал наукой уверенное объяснение из популярной статьи или видеоролика. Настоящий врач перед ним годами собирал наблюдения и всё ещё боялся назвать невозможное невозможным.

— Когда поймёте, скажете?

— При условии, что ты не скажешь раньше.

Уговор получился нечестным с обеих сторон.

По дороге назад снег пошёл рано. Полк снова пересекал край, который теперь назывался не завоёванной Финляндией, а Великим княжеством Финляндским. Для местного крестьянина перемена пока означала нового чиновника, другую печать на бумаге и тех же солдат на постое.

Михаил шёл рядом с новым знаменем. Полотнище было спрятано в чехол, верхушка древка покачивалась над колонной.

На правой ноге ныл рубец.

За спиной оставались Севар и Ратан — два дня, которые уже начинали слипаться в один рассказ. Впереди лежали годы мира, если слухам можно было верить.

Михаил не верил.

Он помнил другое имя — Бородино. До него оставалось меньше трёх лет.

* * *

Примечание от автора

Если два последних боя Финляндской войны и судьба Азовского полка вас зацепили, подпишитесь на автора, произведение и цикл «Эхо симбионта».

Лайк под главой помогает ей попасть в рекомендации и поддерживает дальнейшую работу над романом.

Не соглашаетесь с трактовкой события или заметили историческую неточность — обязательно напишите комментарий. Даже критический отклик полезен, когда он помогает сделать следующую часть убедительнее.

Вахтмейстер в сражении при Севаре

Вахтмейстер в сражении при Севаре. Автор: Юхан Тирен. Дата создания: конец XIX века.

Шведский вахтмейстер в бою при Севаре, 19 августа 1809 года.

План местности Севар — Ратан

План местности Севар — Ратан. Автор: К. Ф. Кёниг. Дата создания: XIX век.

Местность между Севаром и Ратаном, где развернулись бои августа 1809 года.

Сражение при Ратане

Сражение при Ратане. Автор: Карл Густав Гилльберг. Дата создания: XIX век.

Бой при Ратане, 20 августа 1809 года. Бой при Ратане и гибель генерала Готовцова.