Исакчу.

12 июля 1726 года.

Дунай — не спокойная речушка средней полосы. Это могучий, своенравный зверь. Вплавь или на хлипких лодочках тут не переберешься: течение мгновенно снесет и перевернет всё, что легче тяжелого баркаса. Чтобы перебросить две с половиной тысячи человек с пушками и фургонами, требовалось натянуть через реку толстые швартовые канаты и пустить по ним тяжелые паромы. Но где взять материал? Вокруг на многие версты простирались лишь плавни да чахлый ивняк. Доброго строительного леса, чтобы быстро связать крепкие плоты, не было в помине.

Кто-то из молодых горячих офицеров предложил было завиральную, отчаянную идею — вязать плоты-фашины прямо из сухого камыша. Но её тут же с матом отмели: камыш впитает воду и пойдет ко дну на середине реки вместе с людьми и драгоценными штуцерами.

Еще до начала похода, склонившись над картами в петербургском кабинете, Чеботарь понимал, что именно форсирование Дуная станет самым страшным испытанием.

— Лучше всего перейти его незаметно и быстро. Но если увязнешь, если не выйдет взять Исакчу — придется забирать сильно западнее, уходить в земли Священной Римской империи. А это нам, брат, ох как невыгодно по многим политическим причинам, — вспоминал Корней тихий, напряженный голос Государя Императора во время их последней встречи. — Как тебе захватить эту переправу, я советовать не могу. Там, на месте, сам решай.

Только теперь, вдыхая гнилостный запах дунайских болот, Чеботарь в полной мере осознал правоту императора. В какой-то момент малодушная мысль действительно шевельнулась в голове: плюнуть на всё, развернуть отряд, уйти к молдавской границе и пробираться окольными путями в сторону венгерских земель, чтобы спрятаться за австрийскими кордонами.

Но как же не хотелось подставлять Государя! Если они отступят к австрийцам, те получат козырь в дипломатической игре. Венский двор только и ждет повода ткнуть русских носом: мол, посмотрите, мы спасаем ваши отряды, мы всецело помогаем в войне!

Хотя на деле от этой «помощи» не было никакого толка. Чеботарь, получавший сводки от разведки, прекрасно знал: австрийцы стянули огромные силы к Белграду, бряцают оружием у границ, но не делают ни единого шага вперед. Венские дипломаты трусливо прикрывались международным правом: дескать, у них с Османами мирный договор, и для начала военных действий нужен веский «казус белли». И даже всеобъемлющий, скрепленный кровью союзный договор с Российской империей почему-то не считался в Вене достаточным поводом, чтобы ударить туркам в тыл.

Они были одни. Перед ними лежал холодный Дунай, на высотах скалилась пушками Исакча, а за спиной захлопывалась ловушка.

Австрийцы вели извечную, циничную игру кабинетов — ту самую прагматичную партию, в которую позже, усвоив горькие уроки, научится играть и сама Россия. И в Вене, и в Петербурге это прекрасно понимали. Двуглавый орел Габсбургов просто выжидал, расправив крылья над границей, готовый стервятником пасть на добычу. Вся Европа замерла в ожидании вестей о решающих баталиях. Кто выйдет победителем из этой мясорубки, к тому и примкнет «верная» Австрийская империя. Если османы раздавят русские полки — австрийцы так и останутся стоять в своих лагерях, даже не помышляя переходить границу. Но если победит Россия, если этот дряхлеющий османский Левиафан получит смертельную рану, от которой уже не оправится — Вена тут же бросится «помогать», чтобы отхватить свой кусок при дележе рухнувшей империи.

Корней резко выдохнул, отгоняя лишние политические мысли. Перед ним был Дунай и враг.

— Нам нужна крепость! — хрипло, но твердо заявил Чеботарь.

Возникла секундная пауза. А затем его соратники — подчиненные, но связанные с ним той особой, кровавой окопной порукой, где порой стираются чины, — вдруг заулыбались. Они начали переглядываться, пряча усмешки в пропыленные усы.

— А я вам что говорил⁈ — тихо, но довольно оскалился Игнат Коростылёв, заглядывая в глаза каждому из товарищей. — Гоните монету, черти. С каждого по пять рублев!

Чеботарь нахмурился, тяжело посмотрев на сотников.

— Вы что, черти драные, еще и спор держали? Да на деньги? На то, что я решу штурмовать эту цитадель?

В этой короткой фразе смешались и минутное раздражение, и мрачная веселость — словно проблеск света в сгущающейся тьме самоубийственного похода. Но в глубине души Корнею неприятно кольнуло. Ему не понравилось, что его читают как открытую книгу. Что его командирская мысль кажется им столь предсказуемой.

Это уязвленное чувство заставило его вновь, уже с холодным рассудком, перебрать в уме все возможные варианты — кроме позорного бегства в сторону. Можно было попытаться переправиться в районе Измаила. Но разведка, которая чуть ли не по бревнышку срисовала тамошние укрепления, донесла: у турок там от силы пять небольших, обветшалых галер. Да, взяв крепость, можно было бы пустить строения на плоты. Но именно у Измаила Дунай ревел с пугающей скоростью, а твердый подход к воде имелся лишь под самыми пушками цитадели. Вокруг же расстилались такие гиблые, бездонные топи, где не то что тяжелую телегу со штуцерами — пешего солдата засосет насмерть.

Была еще Силистрия, лежавшая северо-западнее. Но внутреннее, звериное чутье подсказывало Чеботарю, что и эта крепостица не сулит ничего хорошего — те же гибельные плавни и турецкие батареи.

А вот здесь, у Исакчи…

— Если мы захватываем крепость на холмах, то мы автоматически держим и саму переправу, — размышлял вслух Чеботарь, раздвигая жесткие стебли камыша и вглядываясь в противоположный берег. — Она ведь уже готова. Стоит целехонька. И наводили ее, к гадалке не ходи, не турки, а французские инженеры…

Перед ними, покачиваясь на темной свинцовой воде, лежал шедевр военной логистики. На крепко сшитых плоскодонных лодках покоились толстые, идеально подогнанные бревна настила. Переправа была необычайно широкой, намертво стянутой корабельными канатами. Тяжелые кованые якоря впились в речное дно, не давая стремительному течению разорвать мост.

— Вы только поглядите, — с мрачным восхищением закончил Корней. — По такому настилу тяжелая обозный тяжелый воз пройдет, даже не скрипнув. Я таких переправ отродясь не видывал… Не турка сие ставила, думаю я.

— Да в чем разница-то: турка, али не они… Командир, да понимаем мы, чего ты больше всего опасаешься, — голос Игната Коростылёва упал до хриплого, напряженного шепота. — Думаешь, обломаем зубы об эту каменную кость, не возьмем твердыню. И стены тут каменныя, такие добре пушками молотить, в миг посыпятся, а так… Сложно. Но ты только глянь: ворота распахнуты, обозы прут сплошняком, никто их не щупает. Мы же не обнаружили себя, значит, сможем зайти, как мыши в амбар. Крепостица невелика. Да, на холме, поэтому придется войти тихо, под видом интендантов, и начать вырезать караулы без единого выстрела. А как зачистим ворота — впустим конных.

Игнат указал рукой с зажатым в ней пучком камыша в сторону реки.

— Главное — запереть верхние ворота и выстроить фас обороны там, внизу, у самой воды. Чтобы те турецкие полки, что сейчас идут по понтонам — а их там, судя по знаменам, не меньше двух — не опрокинулись на нас. Сам посуди, Корней: полк на переправе — это не строй, это неповоротливое стадо. Пушки на телегах, порох зачехлен, аскеры на воде качаются. Если ударим с ходу, пока они отрезаны от своего обоза, мы их на берегу прямо в капусту покрошим! — Коростылёв оглянулся на остальных сотников, и те ответили ему мрачными, согласными кивками.

Корней Чеботарь крепко зажмурился. Сквозь багровый сумрак сомкнутых век он, как учил его когда-то Государь, шаг за шагом прокручивал в уме рисунок предстоящей бойни. Он вслушивался в себя, пытаясь понять: не вопит ли его звериное чутье? Не кладут ли они прямо сейчас свои буйные головы в пасть матерому волку, самонадеянно решив, что зверь стар и беззуб, тогда как в темноте уже влажно блестят его клыки?

Тревога, безусловно, жгла грудь ледяным холодом. Но была ли это интуиция, предчувствующая неминуемую гибель, или же тот самый неизбежный, липкий предсмертный мандраж, без которого не идет в сечу ни один человек из плоти и крови? Корней так и не смог с этим разобраться. Выбор был сделан. Рубикон, точнее, Дунай, нужно было переходить.

— Нет… иначе нужно тут. Не только нахрапом и на авось, пусть и без оного не обойтись. Нужно думать, как внутри оборону держать, да ворота не отдать. Большим скопом не подойти — то верно. А вот по хитрости… Слушай, браты, как поступать станем…

* * *

— Да как ты смеешь преграждать мне путь, нечистое животное⁈ — пронзительный, срывающийся на визг голос Ахиллеса Аристобуса хлестким эхом ударил в каменные своды ворот Исакчи. — Тому, кто вхож в гаремы падишаха нашего? Да стоит мне…

Грек виртуозно играл свою роль. Полноватый, с абсолютно безволосой, блестящей от пота головой, облаченный в богатый шелковый халат, он отыгрывал султанского евнуха. Правда такой типаж был более верный к временам более ранним. Но архетип сохранился в умах турок, такими они евнухов представляли, те, кто не был никогда у султана на приеме, уж тем более у входа в гарем. К концу XVIII века эта братия, евнухи, всё реже использовалась для дипломатических поручений, но в понимании любого турка — от простого янычара до визиря — генетический страх перед посланниками Гарема оставался незыблемым.

Евнух в Османской империи — это не просто калека, лишенный мужского естества. Это тень самого падишаха. Считалось, что то, чего эти люди недополучили от природы, с лихвой компенсировалось их изощренной, ядовитой злобой, мстительностью и коварством. Связываться с ними было себе дороже. Роль этого теневого государственного института была чудовищной: в народе шептались, что если султан слаб, значит, империей управляют «ночные кукушки» из Гарема, а их верные цепные псы-евнухи диктуют волю визирям.

Ахиллес вел себя именно так, как и подобало высокопоставленному капы-аге: надменно, чванливо, брызгая слюной и топча ногами всякое почтение к гарнизонной страже, которая уже начала неуверенно переминаться с ноги на ногу.

Но самым мрачным и трагичным в этом маскараде было то, что грек не притворялся. Он действительно был скопцом. Судьба жестоко обошлась с Аристобусом задолго до того, как он пристал к русскому отряду. И если бы упрямый турецкий караульный вдруг приставил к его жирной шее кривой ятаган и потребовал сбросить шаровары, чтобы доказать свою причастность к двору — Ахиллес без малейших колебаний, презрительно скривив губы, продемонстрировал бы гладкий шрам там, где у обычных мужчин находилось то самое достоинство.

Эта страшная, непоправимая увечность и стала причиной того, что более яростного, фанатичного ненавистника турок, чем этот толстый грек, в отряде Чеботаря не было. Для русских солдат и офицеров османы были жестоким неприятелем, исконным врагом. Для кого-то, кто уже потерял в стычках товарищей, эта вражда становилась личной. Но всё же это была война солдатская, без той откровенной, всепоглощающей, черной ненависти, которая сжигает душу. А вот в Аристобусе эта ненависть клокотала, не давая ему спать по ночам, требуя крови за отнятую жизнь.

— Но, господин, поймите… У меня есть строжайшие предписания сераскира! И не стоит называть меня животным. Нынче прощу, по незнанию меня ты так обошелся. Но только нынче… Мой род славный, древний, со мной так нельзя, — оправдывался растерянный турок, нервно теребя эфес богато украшенной сабл и. — На территорию самой крепости я не смею пускать никого, кроме личного состава. Наш гарнизон призван только охранять переправу. Что начнется, если сюда станут набиваться все проходящие обозы? У нас внутри нет ни пустых казарм, ни лишних складов…

Турок носил чин бёлюк-баши, что примерно соответствовало русскому капитану. Судя по надменному, хотя сейчас и растерянному лицу, тонким чертам и дорогому сукну мундира, парень происходил из весьма влиятельного стамбульского рода. Только высоким покровительством можно было объяснить то, что в столь юные годы он не просто носил офицерский чин, но и исполнял обязанности коменданта.

Так что и ряженный евнух так же не стал излишне дерзить. Мало ли…

Да, крепость Исакча была невелика. По агентурным прикидкам Чеботаря, внутри квартировало от силы два табора пехоты, артиллерийская прислуга, да немногочисленные обозники. Но даже такой захудалой твердыней зеленому юнцу управлять бы не дали, не стой за ним сильная рука визиря или паши. Особенно в военное время, когда многие финансовые и ресурсные потоки идут через такие вот малые, но очень важные твердыни.

— Уважаемый, давайте разойдемся краями, — Ахиллес мгновенно сменил визгливый гнев на вкрадчивый, сладкий тон искусителя. — Вы окажете мне малую услугу и пропустите мои повозки за стены, а я, вернувшись во дворец Топкапы, замолвлю за вас слово там, где нужно. Скажу, что достойный из сынов славно руководит важной крепостью.

Молодой бёлюк-баши неожиданно усмехнулся, вздернув подбородок. Лесть и ему была сладка. Особенно после того, как он растерялся от оскорблений, такое разрешение вероятного конфликта было на руку. Да и усыпляло сильно бдительность молодого капитана, как его чин звучал бы в русской армии. Между тем, и белюк-баши решил немого отыграться и указать…

— Не думаю, ага, что вашего веса хватит, чтобы молвить за меня слово, которое прозвучит достаточно громко для моей семьи, — этот дерзкий ответ подтвердил догадки скрытно наблюдавшего за сценой Чеботаря. Перед ними, действительно, был отпрыск столичной элиты.

— И даже двадцать полновесных золотых цехинов никак не добавят веса моим словам? — Аристобус мягко, словно случайно, звякнул тяжелым кошелем на поясе. Голос грека стал рассудительным, почти отеческим: — Поймите меня правильно, юноша. Мне нужно быть за прочными стенами, ибо бумаги, которые я везу по воле Владыки Правоверных, стоят дороже наших с вами жизней. Нас обоих не погладят по голове, если я лишусь их, ночуя в пыльном полевом лагере среди черни того полка, что сейчас топчет понтоны. И кем бы ни были ваши несомненно достопочтенные покровители, гнев Султана испепелит их быстрее сухой соломы. Ибо выше Султана — только милосердный Аллах.

Внешний вид Ахиллеса — странная, но дорогая смесь традиционного одеяния капы-аги и элементов европейского платья, которое новый султан пытался внедрять при дворе — придавала его словам нужный вес.

Молодой аристократ, видимо, не был лишен здравого смысла, да и блеск золота в турецкой армии всегда слепил глаза надежнее солнца. Покровители покровителями, а звонкая монета карман не тянет. Немного помявшись для вида, бёлюк-баши принял кошель.

Тяжелые, окованные железом створы ворот со скрипом распахнулись. Досматривать закрытые фургоны так никто и не удосужился — лезть в телеги, защищенные личной печатью султана, было самоубийством. Гранаты и штуцера были спрятаны так хитро, что найти их можно было, лишь перевернув повозки вверх дном. А подобной наглости по отношению к высокопоставленному эмиссару Гарема гарнизон допустить не смел.

Русский диверсионный обоз, скрипя осями, медленно вполз в самое сердце каменной ловушки. Исакча оказалась даже не крепостью в полном смысле этого слова, а тесным, хорошо укрепленным фортом. Вокруг лепились какие-то глинобитные пристройки, защищенные лишь хилым палисадом и мелким рвом, но сама центральная цитадель — каменный мешок двести на сто метров — была неприступна.

Именно отсюда, с высоких бастионов, тяжелые крепостные орудия держали под абсолютным контролем всю понтонную переправу и подступы к ней. Обойти эту скалу с флангов не смог бы и сам дьявол: цитадель была окружена смертоносными, непроходимыми топями и старицами. Даже если бы пластуны попытались просочиться сквозь камыши, они неизбежно уперлись бы в голый скалистый холм и слепые крепостные стены.

Телеги тяжело замерли посреди плаца, окруженные суетящимися турецкими солдатами. Воздух звенел от напряжения.

Корней Чеботарь, пряча лицо под низко надвинутым тюрбаном, скользнул взглядом по артиллерийским батареям, по беспечным часовым, по спинам ничего не подозревающих врагов. Рука под полами халата намертво стиснула теплую рукоять пистолета.

— Работаем! — бросил Корней.

Сказано это было тихо, но для тех, кто сидел в душной темноте фургонов, это прозвучало как гром небесный.

Молодой турецкий капитан лишь растерянно хлопал длинными ресницами, его мозг категорически отказывался понимать, что происходит. Реальность треснула по швам. Те, кто еще секунду назад не вызывал никаких подозрений — смиренные возничие в пыльных гражданских платьях и суровые охранники в глухих янычарских кафтанах — вдруг в одно мгновение сбросили маски.

Бойцы Чеботаря, буквально истекающие потом под многослойными жаркими одеждами, резким, синхронным движением выхватили из-под пол свое скрытое оружие. Это были хитроумные реплики китайских многозарядных арбалетов чо-ко-ну — компактные, смертоносные машинки, не требующие пороха.

Воздух наполнился сухим, механическим треском взводимых рычагов и зловещим змеиным шипением. За пятнадцать секунд десяток диверсантов выплеснул во врага свинцовый ливень — восемьдесят тяжелых арбалетных болтов ударили в толпу гарнизонных. И всё это — без единого порохового хлопка. Тишину плаца разорвали лишь истошные вопли боли и захлебывающиеся крики тех, кто пытался поднять тревогу, срывая голосовые связки.

Но их голоса тут же утонули в оглушительном реве.

— Да здравствует Великая Победа! Слава великому визирю! Султан разбил русов! — слаженно, во всю мощь легких заголосили десятки глоток русских диверсантов.

Операция началась. И не было до конца понятно, чем она закончится. Легкой прогулки явно не будет. И численное превосходство было пока неоспоримо за защитниками крепости. Бой разгорался…