Tim Curran, "Mr. Mumblety-Peg", 2015

Стоял чудесный весенний полдень, майское солнце сияло золотом, трава зеленела, а воздух был напоен ароматом жимолости. Гейл Анзалоне проснулась после освежающего двухчасового сна, протирая заспанные глаза и улыбаясь. Она была искренне счастлива, искренне довольна и искренне оптимистична. Через час дети вернутся из школы, и ей нужно замариновать куриные грудки, чтобы они были готовы бросить их на гриль, когда Джон вернется с работы в пять.

Вечер обещал быть хорошим, очень хорошим.

Няня — миссис Джейкобс из соседнего дома — придет в семь, и к восьми они легко успеют в кинотеатр на новый фильм с Полом Раддом. Почесывая голову, все еще улыбаясь, зная, что в мире все хорошо, Гейл спустилась вниз. Только оказавшись там, улыбка исчезла с ее губ.

Она почувствовала запах горелого, что-то едкое.

Такой запах ну никак не подходил для этого золотого майского дня. Он был мерзким, жгучим, почти обжигающим. Сернистый, — пришло ей на ум. Словно тысяча тухлых вонючих яиц дымится в бочке.

Она замерла на нижней ступеньке, не в силах двинуться дальше.

Это просто какой-то странный запах занесло с улицы, — убеждал ее разум. — Нечего паниковать.

Но интуиция — которая сейчас определенно была начеку — не соглашалась. Что-то изменилось. Что-то сдвинулось. Весну оттеснили в сторону, и на ее место вторглось время тьмы и злобы. Скверна была его духами.

Как бы абсурдно это ни звучало, она верила в это и не могла избавиться от этого чувства. Дело было не только в запахе, а в самом ощущении окружающего. То, что прежде было мягким и шелковистым, теперь стало жестким и грубым.

Собравшись с духом перед неизвестностью, она шагнула на лестничную площадку, а затем сделала два шага по начищенному паркету. Первое, что она осознала, — это тишина за окном. Она словно давила на дом. Птицы не пели в деревьях, пчелы не жужжали в саду. Мистер Файстер не подстригал края газона и не обрезал кусты. Господи, даже отдаленного шума машин не было слышно.

Казалось, дом отсоединился от реального мира, помещенный под пыльный стеклянный колпак.

Поэтому, когда из гостиной донесся звук, он показался очень громким. Ошибиться было невозможно: звук напевал мужчина. Напевал с тем довольным видом, с каким люди делают то, что любят, что приносит им огромную радость, — женщина, перелистывающая фотоальбом, или мужчина, раскладывающий снасти в ящике для рыбалки.

Хм-хмм, хм-хмм, хм-хмм…

В этом не было абсолютно никакого музыкального ритма. Это было совершенно плоско, совершенно беззвучно.

Это глупо, — сказала себе Гейл. — Что с тобой не так?

Она шагнула в гостиную, и жуткая, зловонная вонь серы чуть не сбила ее с ног. У камина, опершись на полку, стоял мужчина. Он разглядывал фотографии близнецов — Кэйдена и Кэссиди, застывших в благоговейном восторге на Рождество, или запечатленных на их пятилетии, шумно отмечаемом в "Чак & Чиз", — и довольно напевал себе под нос. Он был высок, почти истощен, одет в черный костюм из акульей кожи и остроносые лакированные туфли с серебряными набойками на носках. Его лицо было совершенно белым, совершенно бескровным и… совершенно ужасным.

— Добрый день, прекрасная леди, — сказал он маслянистым, вкрадчивым голосом. — Я как раз любовался вашим милым маленьким домиком и вашими славными пухлыми детишками. Особенно детишками.

Он сардонически улыбнулся, произнеся это, его губы были припухшими и сочными, как очищенные змеи, с них стекала капелька слюны.

— Кэссиди — девочка, а Кэйден — мальчик. Хорошие имена. Очень современные, очень шикарные, очень модные… никаких Джонов и Мэри для ваших детей, а? Мне это нравится. Идти в ногу со временем и отвергать старые обычаи. Я вообще не люблю библейские имена.

Все тело Гейл дрожало. Колени будто наполнились водой, лодыжки стали резиновыми. Кровь отхлынула от головы, и ее замутило.

— Убирайся к черту… убирайся к черту из моего дома.

Он покачал головой.

— Боюсь, что на данный момент это невозможно. Я останусь, сердце мое, а ты будешь сидеть.

Как это произошло, она не была уверена. Казалось, она моргнула — и вот она уже сидит. Ее задница плюхнулась на диван, и она не помнила, как оказалась там.

— Кто ты? — услышала она свой голос.

Он обдумал это, постучав длинным белым пальцем по подбородку.

— Ах да… кто же я? Что ж… скажем, я — мистер Ножичек. Недурно, а? Мистер Ножичек! Вы знакомы с мальчишеской игрой на удачу с ножичком? Ну вот, пожалуйста. Я был многими людьми, мистером Блэком и мистером Уайтом, мистером Фишем и мистером Гейси… но мистер Ножичек мне действительно нравится. Очень напевно, а? Есть в этом что-то сказочное, не находите? Мистер Ножичек. Ла-ла-ла-ла.

Он был безумен. Какой-то чертов псих, сбежавший из психушки, — решила она. — Нужно подыграть ему, ублажить его, выпроводить из дома, пока дети не вернулись.

— Однажды я наблюдал, как два мальчика играли в ножичек, — продолжил он, коснувшись скелетообразным пальцем кончика носа. — Один из них случайно вонзил себе нож в ногу. Когда потекла его кровь, я понял — он мой. Я засолил его в пластиковом пакете на три дня в смеси холодной воды, кошерной соли, имбиря, корицы, гвоздики и дробленого черного перца. А потом медленно зажаривал его двенадцать часов. Он был нежным, сочным и абсолютно восхитительным!

К этому моменту Гейл едва дышала.

— Пожалуйста… пожалуйста, не делай мне больно. Я сделаю все, что ты скажешь.

— Конечно, сделаешь, моя уточка, конечно, сделаешь, — он отвернулся от нее, снова изучая фотографии на каминной полке, облизывая губы розовым червеобразным языком, который выглядел странно опухшим, как раздувшаяся пиявка. Он поднес к глазам позолоченное пенсне. — Очень мило, — сказал он, убирая его в карман.

Затем он посмотрел на Гейл, и от интенсивности его взгляда у нее внутри все похолодело.

— Что… что тебе нужно?

— Дело не столько в том, чего хочу я, моя дорогая, сколько в том, чего хочешь ты. Видишь ли, дорога, что ждет тебя впереди, весьма мрачна. Мне жаль это говорить, но твой муж скоро потеряет работу, и вы будете вынуждены переехать в неблагополучный район, где твою дочь похитят и убьют…

— Заткнись! — закричала она. — Просто заткнись!

Он объяснил, что все совсем не обязательно должно быть так. Если она согласится сотрудничать, можно заключить сделку, и Джон не только не потеряет работу, но ему предложат выгодную должность регионального директора с зарплатой в полмиллиона долларов в год, а ее дочь не только вырастет здоровой и в безопасности, но и поступит в медицинскую школу и родит троих прекрасных златовласых внуков.

— То есть, если ты согласишься сотрудничать.

Он оскалился в зубастой улыбке, и у нее внутри все перевернулось. Она увидела, что его десны не розовые, а красные, как сырое мясо, а зубы узкие и колышкообразные, не острые, как у монстра, а зазубренные, как у акулы.

— Теперь к делу. Как я уже сказал, дело не столько в том, чего хочу я, сколько в том, чего хочешь ты. Твоему дорогому, любящему Джону вовсе не обязательно терять работу, а тебе — терять дочь и рассудок. По сути, все это, — он широко развел свои длинные, почти хирургически тонкие руки, — можно сохранить. Если ты дашь мне то, что хочу я, я защищу то, что любишь ты. Просто, не правда ли?

К этому моменту Гейл была уверена, что сошла с ума. Этого не может быть. Этот… этот… урод… этот монстр… он не может просто так входить в чужие дома и говорить такие ужасные вещи. Такое просто не случается.

— Ах, но это случается, дорогая леди, — заверил ее мистер Ножичек, его белое лицо сморщилось в ухмылке. — Но нет нужды в неприятностях. Если ты дашь мне то, что хочу я, я дам тебе то, что хочешь ты. У тебя двое славных пухлых детишек. Мне нужен один из них.

Гейл просто сидела там, дрожа. Ей казалось, что в груди что-то оборвалось. Желудок превратился в сплошной бетонный шар. Губы открывались и закрывались, как у рыбы, задыхающейся на берегу. Из горла вырывались всхлипы.

Мистер Ножичек одарил ее узкой улыбкой трупа, умершего от голода.

— Видишь ли, я хочу съесть одного из твоих детей. Я так люблю нежное, сочное детское мясо. Нет ничего лучше. Прямо как говядина Кобэ из Японии, а? С хорошей мраморностью, нежная и исключительно сочная, — затем, словно фокусник, он извлек из воздуха большую, замусоленную книгу. Ее кожаный переплет лоснился от маслянистых выделений, страницы крошились, когда он их перелистывал. — Послушай-ка. Мясо молодого барашка с пикантным красным винным соусом. М-м-м. Для этого требуется шесть тонко нарезанных филе нежного ягненка, приправленных солью и чесноком, чтобы запечатать соки внутри. Масло добавлять не нужно, незачем забивать артерии, они прекрасно обжарятся в собственном жиру. Затем немного печеночных ломтиков, кусочек-другой пепадью, щепотка копченой паприки, немного консоме из крови и… ба, моя прелесть, да ты просто позеленела.

— Убирайся… из моего дома, — выдохнула Гейл; горло саднило, будто его песком натерли. — УБИРАЙСЯ ИЗ МОЕГО ГРЕБАНОГО ДОМА!

Он закрыл свою книгу, и ловким движением руки она исчезла.

— Ах, твои материнские защитные инстинкты оскорблены. Ну, этого мы допустить не можем. Ты хочешь бежать и искать помощь? Беги. Ничто тебя здесь не держит. Ищи помощи! Зови полицию, соседей и крестьян с факелами! Я подожду… и когда ты примешь свое поражение, тогда мы и приступим к делу.

* * *

Гейл не вскочила с дивана — она буквально взлетела.

Она взмыла в воздух, ушибла колено о журнальный столик, споткнулась, упала и поползла к двери, а затем и на крыльцо. Она вскочила на ноги, сбегая по ступенькам… в мир кладбищенской тишины. Ничто не двигалось, ничто не шевелилось. Не было даже ветерка. Кардиналы не пели в деревьях, пчелы не жужжали среди гамамелиса и крокусов. Ни машин, ни лая собак, никакого движения.

Кошмар, я в ловушке кошмара.

Но если это действительно был кошмар, то особый вид трехмерного кошмара с абсолютной физической реальностью. Ее разум спотыкался, пытаясь осмыслить происходящее, пытаясь вписать это в какую-то здравую перспективу, и с треском проваливался. Она остановилась на тротуаре, в панике, бессильная и совершенно беспомощная. Она не знала, что делать. Этот мир неживой, — услышала она голос в своей голове. — Его забальзамировали. И сама эта мысль пробежала холодными мурашками по позвоночнику и рукам. Это было, конечно, нелепо, но сама идея упорно держалась. Ничто не казалось правильным, ничто не чувствовалось правильным. Даже дома вдоль улицы выглядели как-то… не так. Почти как слегка расфокусированные фотографии. Солнце над головой тоже изменилось. Оно было желтым, как гноящаяся рана.

Двигайся!

Да, вот что нужно. Она бросилась к соседнему дому Джейкобсов. Старый Гил обычно сидит на крыльце в кресле-качалке, читая газету, а Джинн на кухне, вероятно, готовит какое-нибудь угощение, которое возьмет с собой сегодня вечером, сидя с Кэссиди и Кэйденом. Гейл была в этом уверена и не ошиблась. Гил действительно сидел в своем кресле-качалке, сжимая в руках газету… но его голова лежала на маленьком столике рядом, рот застыл в мучительной гримасе, один глаз заплыл, другой был открыт в стеклянном ужасе. Кровь пятнала его лицо, как веснушки. И как бы это ни было ужасно, возможно, еще хуже было то, что его обезглавленное тело все раскачивалось вперед-назад, вперед-назад в кресле со зловещим ритмом.

Подавив крик, Гейл, спотыкаясь, побрела через двор, выкрикивая:

— ЕСТЬ КТО-НИБУДЬ?! КТО-НИБУДЬ?!

Затем она перебежала улицу, заметив мистера Файстера, склонившегося над тщательно подстриженными кустами самшита. Она звала его по имени снова и снова, подбегая к нему, но он не двигался, и чем ближе она подходила, тем сильнее нарастало чувство леденящего ужаса в животе. Подождите… он двигался. Он стрижет, усердно занимаясь своим садом, как обычно.

— О… Господи, — сказала она, приблизившись к нему.

Как и мистер Роджерс, он был без головы, но это не мешало ему кромсать свои кусты. Без глаз, которые могли бы направлять его, он уродовал их, выстригая неровные куски.

В этот момент Гейл закричала.

Она попятилась, боясь, что мистер Файстер обратит на нее внимание и сделает с ней то же, что и с его любимыми кустами. Чик-чик-чик, — работал он. Гейл вышла, спотыкаясь, на тротуар, все, казалось, разлеталось на части в ее голове, и тут она увидела, что по дорожке кто-то идет. Это был Джим Канг из соседнего квартала, местный извращенец. Неженатый и нежеланный, он пялился на каждую женщину в округе. И ни для кого не было секретом, что он каждый день подсматривал из-за жалюзи, как проходят мимо старшеклассницы. Однажды он что-то сказал длинноногой шестнадцатилетней дочери Барта Блейзера, Шайле. Что именно — никто не знал. Знали только, что Барт ворвался к нему и ударил Канга по лицу, и все слышали, как он сказал: В следующий раз я тебе яйца отрежу.

Коротко и ясно.

Джим Канг был последним человеком, у которого Гейл стала бы искать помощи. Но вот она бежит к нему, хватает его и лепечет ужасы этого дня.

* * *

Канг, конечно, понимал, что в районе что-то не так. Тишина насторожила его, как и Гейл. Но только когда он услышал ее крики на улице, а затем вопли, он осознал, насколько все плохо. Она вцепилась в него, бессвязно тараторя о каком-то мужчине в ее доме, ужасном человеке, который ей угрожает. Он обнял ее, чувствуя ее тело под футболкой. Он всегда имел на нее виды. Светлые волосы и голубые глаза, этот призывный вид "зрелой женщины".

— Ты должен мне помочь! Ты должен! — потребовала она.

Он решил, что первое, что ей нужно, — это хорошая пощечина, чтобы привести ее в чувство. Это первое. А о втором они поговорят, когда он будет внутри ее дома и прогонит большого злого дядю.

— Ладно-ладно, — сказал он. — Пойдем посмотрим, в чем дело.

Она продолжала виснуть на нем, как одежда — позже он действительно ее оденет, это уж точно — и он пошел с ней к ее дому. Она все твердила о мертвых людях и монстрах, одна грудь терлась о его голую руку, возбуждая его и дразня возможностями. Господи, на ней даже лифчика не было. Все, что ему нужно будет сделать, это задрать ее футболку, и тогда… ну, на это будет время, не так ли? Он поможет ей, но, как говорится, ничего не дается даром.

— Тебе нужно расслабиться, — сказал он, похлопывая садовым совком по ноге. — Успокойся.

Но это лишь заставило ее снова завести речь о каннибалах и безголовых людях. Он плохо знал Гейл. Она всегда отворачивалась от него, как от заразы. Может, она сумасшедшая. Может, у нее какое-то психическое заболевание. Если так, это может быть полезно.

— Внутри? — спросил он, когда они подошли к ее крыльцу.

Она очень тяжело дышала, и это возбуждало его.

— Да… он там. Он не в себе. Он опасен.

Канг не знал, что и думать. То, что она говорила, не имело смысла. И все же что-то происходило. В районе было неестественно тихо. Даже воздух казался странным, если подумать. И нельзя было отрицать тот факт, что Гейл была явно напугана. Крепче сжимая свой совок, он поднялся по ступеням, а она следовала за ним. Он вошел в дом и не увидел ничего особенного. Гостиная была безупречно чистой, если не считать журнала на полу и журнального столика, сдвинутого на три-четыре дюйма от дивана. Никакого большого злого буки там, конечно, не было. Единственное, что действительно заставило его насторожиться, — это трупный запах, витавший в воздухе. Вонь стояла такая невыносимая, что Канг невольно попятился… однако уже через мгновение она выветрилась без следа.

— Хорошо, — сказал он, оглядываясь. — Где же нарушитель?

Гейл, спотыкаясь, прошлась по комнате, слегка покачивая головой. Ее глаза казались остекленевшими, как у ошеломленной коровы. Она открывала и закрывала рот.

— Клянусь Богом, он был здесь. Он был!

Канг усмехнулся.

— Что ж, теперь его нет, — он уставился на ее грудь под футболкой, на верхней губе выступила испарина. — Знаешь что, давай поднимемся наверх и убедимся, что его нет в твоей спальне. С этого и начнем.

Но она, казалось, просто не понимала. Она продолжала качать головой из стороны в сторону.

— Он был здесь, — сказала она. — Я знаю, он был здесь.

Канг усмехнулся, но потом увидел выражение лица Гейл и услышал звук, похожий на шаг по паркету позади себя, затем еще один. И в его воспаленном мозгу голос произнес: похоже на туфли, мужчина в туфлях. Как только он подумал об этом, ужасное зловоние поднялось вокруг него. Черт, оно окутало его — словно тлеющие пары серы и расплавленного чугуна. Вот что он почувствовал сначала. Примерно в то время, когда его мозг идентифицировал это, запах превратился во что-то вроде экзотических специй, хранящихся в шкафу, а затем мяса, кишащего червями.

Все это произошло, возможно, за две секунды.

Когда он попытался повернуться, то обнаружил, что не может. Его словно пригвоздили к месту, его расширяющиеся глаза уставились на искаженное ужасом лицо Гейл, которое чем-то напомнило ему лица солдат из окопов Первой мировой. Лица, обесцвеченные зверствами. Именно в тот момент, когда его внутренности сжались от страха, он увидел образ, возникший в его сознании, совершенно ясный и отчетливый. Он увидел мужчину, стоящего позади него, — высокого, мертвенно-бледного мужчину с восковым лицом и накрашенными красными губами, как у марионетки. Его глаза были огромными, глянцевито-черными, посаженными в сочащиеся красные впадины, похожие на сморщенные рты. В руке он держал садовый совок, идентичный тому, который держал сам Канг… за исключением того, что, когда взгляд Канга метнулся вниз, он увидел, что у него нет совка. Бука забрал его у него. Нет, ты сам отдал его ему, когда он попросил. Но это было безумием, потому что он никогда не говорил с ним и не видел его раньше в жизни. И все же… воспоминание было. Это лицо — белое, гладкое, без морщин — и глаза — огромные, выпученные, блестящие от черной водянистой жидкости — и рот — губы розовые и сочные, как сырой фарш, раздвигающиеся, обнажая жемчужно-белые зубы, зазубренные, как ножи для стейка — и голос — мягкий, шелковый, шипящий: Положи совок мне в руку, вот так, хороший мой. Вложи его мне в ладонь. И он вложил. О Боже, да, он вложил. Потому что, когда бука говорил, его слова превращались в ледяные щипцы, которые сжимали сердце Канга, оказывая неослабное и смертельное давление.

Воспоминание было таким же реальным, как и сокрушительным. И теперь он мог видеть буку, возвышающегося за ним, черную узкую тень, которая расширялась, как воздушный шар, наполняемый гелием, пока не превратилась в искаженную фигуру, держащую совок и опускающую его со смертоносной силой.

Канг вскрикнул, когда заклятие, сковывавшее его, было разрушено.

Он пригнулся, когда совок метнулся к его горлу, но тот лишь оцарапал его череп, содрав полоску кожи с волосами, и заставил его закричать. Он упал на колени, и это не казалось осознанным решением с его стороны. Он услышал крик Гейл, а затем почувствовал, как совок вонзился ему в шею. Боль была ослепительно-белой и всепоглощающей. Левая рука онемела, равновесие исчезло. Голова закружилась, по лицу струился холодный пот. Бука ударил не случайно. Никакой случайности здесь не было. Удар был рассчитан и направлен с абсолютной точностью, лезвие вонзилось в шею у плеча, рассекло плечевое сплетение и сделало левую руку бесполезной.

Задолго до того, как Канг смог осознать это, совок опустился снова. Он слышал, как тот рассекает воздух, словно качающийся маятник в старом фильме ужасов по Эдгару По. На этот раз лезвие пронзило другую сторону шеи, перерезав нервы плечевого сплетения, управлявшие правой рукой. Теперь и эта рука онемела. Она безвольно повисла, как резиновая. Кровь, ярко-красная, как поддельная вампирская кровь на Хэллоуин, залила перед его рубашки. Она была горячей, почти обжигающей, стекая по линии позвоночника на заднюю часть брюк.

Теперь бука стоял перед ним, и его гладкое белое лицо было изуродовано и рассечено рваными швами, кожа слезала полосами, как береста. Его глаза были теперь не столько черными, сколько багровыми, как запекшаяся кровь, зубы длинными, серебряными и кинжалообразными, как зубцы вертелов. Казалось, их были десятки и десятки, и самой кошмарной и жуткой вещью было то, что они двигались. Заостренные серебряные штыри то вонзались, то выходили из десен, как иглы швейной машинки. В этом был ритм: десять или двенадцать зубов в верхней и нижней челюсти выдвигались, в то время как другие рядом с ними втягивались, снова и снова.

У Канга не было много времени, чтобы думать об этом, потому что внезапно рот распахнулся широко, как пасть крокодила, и эти зубы вонзились в его лицо, пронзив его насквозь, впиваясь глубоко, пока не заскребли по черепу, смыкаясь. У него было ровно столько времени, чтобы увидеть, как его кровь брызжет на лицо монстра, прежде чем его сознание сжалось, как створка раковины, и он отключился.

Но прямо перед тем, как это произошло, истерический голос в его голове закричал: он ест меня, черт возьми, он ест меня…

* * *

Как Гейл умудрилась устоять на ногах, было загадкой. С момента, когда Канг и она вошли в гостиную, и до сих пор прошло, вероятно, всего две или три минуты, и каждая из них была галлюцинаторным размытием. Она стояла там не просто в шоке, а в чем-то за пределами шока. Ее нервы превратились в горящие электрические провода, а внутренности казались горячим стеклом. Немигающими глазами, которые казались нарисованными, она смотрела вниз на Канга. Несмотря на то, что мистер Ножичек сделал с ним, ему каким-то образом удалось проползти четыре или пять футов, оставляя размазанный кровавый след. Хотя, возможно, проползти было не совсем верно… скорее проскользить, какое-то вялое передвижение.

Затем эта тварь, мистер Ножичек, проглотил лицо Канга, хмыкнул себе под нос, и к тому времени, как он закончил, он выглядел так же, как изначально: порочный и трупоподобный, но определенно не чудовищный.

— Осознаешь ли ты, голубка моя, что если бы меня здесь не было, чтобы защитить твою добродетель, он бы изнасиловал тебя? — он отмахнулся от этого взмахом руки. — Неважно. Не нужно меня благодарить. Скатертью дорога, как говорится. А теперь хватит игр. Хватит помех, — он уставился на фотографии близнецов на каминной полке, как змея, высматривающая мышиную нору. — Давай перейдем к… гм… сути дела, хорошо?

Гейл все еще стояла там. Она не могла пошевелиться. Она была полностью парализована и совершенно беспомощна. Она не знала, что делать.

Мистер Ножичек перешагнул через Канга, который был еще не совсем мертв. Кровь все еще текла из зияющей дыры там, где когда-то было его лицо. Он слегка дрожал. Время от времени одна из его ног дергалась.

— Хватит этого, — сказал мистер Ножичек.

Он указал одним желчным пальцем на Канга, и тот очень быстро превратился из израненного живого существа в израненный труп. Перемена произошла довольно быстро. Канг не только затих, но и сморщился, как куст во время сильной засухи. Кровь, блестевшая на нем и собравшаяся вокруг него лужей, высохла в липкую пленку, затем побурела и осыпалась хлопьями. Его плоть иссохла до костей. Глаза втянулись в череп, а волосы выпали, как иголки с мертвой рождественской елки. Это произошло очень быстро. Он опал внутрь себя, и от его останков поднялось облако зловонной пыли.

Мистер Ножичек вскинул бровь и сказал:

— Итак, — он снова повернулся к Гейл и вперил в нее глаза, подобные горячему черному дыму. — К делу. У тебя двое прекрасных детей, и мне нужен один из них. Выбирай, дорогая леди, выбирай. Если не выберешь, я заберу обоих, и я заберу их у тебя на глазах. Я буду жевать их сырые печенки и утолять жажду их кровью. Я выпотрошу их и высосу мозг из костей. Автобус прибудет меньше чем через пятнадцать минут. Так кого? Я бы предпочел девочку. Кэйден кажется жилистым. Жилистые мальчики имеют отчетливый привкус дичи, я предпочитаю толстых маленьких девочек, которые хорошо тушатся в собственном сладком соку. Выбирай, голубка, выбирай.

Безумная часть заключалась в том, что, как бы ужасны ни были его слова, вывело ее из оцепенения, словно пощечина, то, что он назвал Кэссиди толстой. Она не была толстой. Пухленькой, безусловно, но не толстой. Сама Гейл в детстве была такой же. Когда пришли подростковые годы, она превратилась в высокую длинноногую молодую леди, перед которой мальчишки падали штабелями. И с Кэссиди будет так же, знала она.

Если Кэссиди доживет до подросткового возраста.

Мистер Ножичек ждал ответа, изучая циферблат старинных латунных карманных часов, счастливо напевая в предвкушении грядущего великого пиршества. И самой восхитительной и удовлетворяющей частью этого было то, что он позволял Гейл самой себя проклясть. Сделав выбор, она уничтожит себя духовно, и сама эта мысль заставляла его чувствовать себя уже сытым и довольным.

Пока он ждал, в ее безумном отчаянии ее осенило — это ее битва. Вот почему Канг был бессилен против демона. Только она могла бороться за своих детей. И это заставило ее вспомнить о вере. Она не была в церкви с детства. Религия и все, что с ней связано, занимали очень мало места в ее мире, но она всегда верила, что вера у нее есть. Была ли это вера в высшее существо или в силу собственного духа, она не была уверена. Но она была там, и она чувствовала ее сейчас. Но как бороться с этим монстром? У нее не было ни Библий, ни распятий. Все, что у меня есть, — это я сама и то, во что я верю. Она была мамой, сидящей дома, тем, что раньше называли домохозяйкой, а ее собственная мать называла "домашним инженером". Она прямо сейчас слышала голос матери. Не позволяй людям дурачить тебя, дорогая. Забота о доме и семье требует больше усилий, чем любая профессия в мире. Ты должна быть всем для всех всегда. Держать дом в чистоте и ставить на стол хорошую еду — это наименьшая из твоих забот. Ты должна всегда быть наготове с метлой в руках, чтобы вымести любую дрянь, которая попытается влететь в дверь. Да, да, это правда. Конечно, ее мать говорила метафорически о грязи. Потому что грязь — это все, что угрожает твоему дому и близким, и ты — первая линия обороны против этого.

— Ну? — спросил мистер Ножичек. — Я жду твоего ответа, сердце мое.

Гейл посмотрела на его злобную, ухмыляющуюся физиономию и сказала:

— Ты не получишь ни того, ни другого. Ты не получишь моих детей ни сейчас, ни когда-либо.

И ей показалось, или от ее вызова в нем что-то сжалось? Он уставился на нее. Картина упала со стены. Одно из окон разбилось. Мрачная тень потянулась к ней, и она поняла, что смерть идет за ней. Глаза мистера Ножичка теперь были ярко-красными, кровоточащими, а рот был полон серебряных хирургических игл.

Она увидела свою метлу, прислоненную к стене. Сама мысль использовать ее против него была нелепой, но она знала, что это не только символ ее власти, но и символ ее веры. Она бросилась к ней, и он попытался остановить ее, его ногти полоснули по ее руке, рассекая кожу. Неважно. Метла была у нее. Он заревел со звуком товарного поезда, и порыв горячего, обжигающего ветра опалил тонкие волоски на ее затылке. Он бросился на нее, и она взмахнула метлой, ударяя его снова и снова.

— НО Я ПОЛУЧУ ИХ! — завизжал он. — И ТЫ САМА ПРИВЕДЕШЬ ИХ КО МНЕ СВОЕЙ РУКОЙ! ЭТО ДОЛЖНО БЫТЬ ТВОЕЙ РУКОЙ!

Она снова взмахнула метлой, охваченная восторгом, жаром и энергией, и он с легкостью переломила ее пополам. У нее остался только веник с торчащим обломком древка длиной около двух футов, и она использовала это. Когда он бросился на нее, она вонзила этот обломок прямо ему в грудь, и он закричал. Боже, да, он закричал от боли при пронзении, и кровь, черная и дымящаяся, взорвалась в воздухе кислотным туманом. Черная жижа пузырилась из его глаз, его лицо превратилось в пульсирующую мясистую массу, вздымающуюся черную опухоль, которая разверзлась с запахом тухлого мяса, и он отшатнулся, истекая, рассыпаясь и визжа, превратившись не более чем в шипящую, кипящую миазму в блестящем темном костюме.

А потом… ничего.

Гейл опустилась на колени, задыхаясь от взрыва гнилостного запаха, который вырвался из него, а затем… и затем, она открыла глаза и услышала не только пение птиц и счастливое жужжание пчел на клумбах, но и рокот школьного автобуса, приближающегося по улице. К тому времени запах мистера Ножичка исчез, и она чувствовала только сладость расцветающего и распускающегося лета. И это был всего лишь сон, — сказал голос в ее голове, но, глядя на три кровоточащие борозды, разодранные на руке, она знала — это не сон. Запыхавшись, в смятении, она быстро прибралась в гостиной, расставляя все по местам, как она всегда делала. Останки Канга исчезли. Ничего не было сломано. Ничего не было повреждено. Все было так, как должно быть. Бросившись в ванную, она замотала руку бинтом, а затем, подобрав сломанную метлу, встала в дверях в ожидании автобуса.

Мир вернулся к своему обычному состоянию.

Словно ничего и не было.

Дети подбежали по дорожке, и Гейл помахала водителю автобуса. Кэйден посмотрел на метлу, которую она держала, и сказал:

— Классная метла, мам. Папе лучше купить тебе новую.

Кэссиди, куда более голосистая из близнецов, закричала:

— А ЧТО ТЫ ДЕЛАЛА СЕГОДНЯ, МАМ?

Гейл улыбнулась.

— Вымела кое-какую дрянь.

— ПРОКЛЯТУЮ ДРЯНЬ! — заявила Кэссиди.

Затем Гейл обняла их обоих, чувствуя связь с ними, обретая силу в их любви и чистоте их невинности. Плохая дрянь однажды снова попытается влететь в дверь, и она будет готова встретить ее, с метлой в руке.

Перевод: Грициан Андреев