Наше время

Праздник отгремел, оставляя за собой грязные столы на манеже, пустые бутылки, горы серпантина и вездесущие конфетти.

И всего пару оставшихся дел.

И пустоту в груди.

И боль.

Прощание с цирком, друзьями, знакомыми, случайными попутчиками и привычной жизнью закончено.

Он шел к этому очень долго — целых двадцать лет. Он шел к этому с того самого момента, как заметил две наглые и любопытные головы, пролезающие в свежепрорезанную дыру в брезенте цирка. Вики и Джек. Джек и Вики. Новые хозяева Самайна.

А уж сколько лет до этого он их ждал! Почти век. Так что неудивительно, что он их тут же узнал. Тревожило только одно — складной нож был в руках девочки, а не у рыжего мальчишки. Но ничего, эти двое неразлучны так, что какая разница, на чьей голове будет корона?

И вот… Век ожидания, двадцать лет подготовки, а все равно план куцый и короткий, оставляющие дикое недоумение — ну, зайдет он в банк, ну, выплатит за Джека кредит, а потом-то что? Свобода, свалившаяся на него, почему-то не радовала.

В сердце царила пустота новой жизни, которую он не знал, чем заполнить — мир цирка, мир ярмарок и праздника теперь ему не принадлежит. И отступать некуда. Да и не за чем — корона на Джеке, озорном, хулиганистом, отчаянном и все же вернувшемся за Вики, сидела хорошо, может, только, чуть кривовато.

Джек справится, теперь, когда рядом с ним Вики, Джек справится с Самайном. Их счастливый день только начался.

Сменивший за свою жизнь слишком много имен Отум, сидя в одиночестве на бортике манежа, вздохнул и все же занялся своим новым видом — перетек в высокого, лысого парня, засыпанного веснушками с ног до головы, с длинными пушистыми ресницами, за которыми хорошо прячутся верящие в чудо синие глаза. Одежда некогда грузного Отума повисла на нем мешком, и пришлось менять и её, вспоминая: высокие ботинки, рваные джинсы, грубый свитер, пальто-бушлат. Будет странно, если он заедет домой после ярмарки в другой одежде. Родители не поймут.

Рядом на бортик со стороны зрительно зала опустился Гранат. В пустоте сердца нового Джека шевельнулась злость, которая занозой сидела там давным-давно. Пришел-таки!

Гранат запрокинул голову, искоса рассматривая получившегося парня.

— Ну, привет, Мотылёк. Вот снова и увиделись.

Тот буркнул — он не любил нарушения негласных правил цирка:

— Не сиди к манежу спиной. Это неуважение к искусству, которое тебя кормит. И я не Мотылёк, ты же знаешь.

— Это было твое самое счастливое имя, разве не так? Оно тебе больше всех подходит, — возмутился с легкой улыбкой на губах Гранат.

Он все же послушно перекинул ноги через бортик, садясь правильно. Он даже чуть придвинулся ближе и протянул открытую бутылку с вином.

— Угощаю! За первый шаг по возвращению к самому себе стоит выпить!

Новый Джек, бывший Отум, а до этого Джек-фонарь Шестой, а еще раньше Мотылёк, а изначально, когда-то больше ста лет назад Джиоллейдх, бутылку взял и приложился к горлышку, выпивая терпкую, немного болезненную в груди «Осеннюю грусть» — вот уж не думал, что Гранат на такое расщедрится ради него. Стало только хуже — заноза в сердце стала нарывать еще сильнее. Того гляди и не выдержит, и рванет гноем. Мотылёк… Это имя ему дали в цирке, единственном месте, где он был по-настоящему счастлив. Может, Гранат в чем-то прав. Может, это имя вновь принесет ему радость в этом мире? Стоит попробовать, наверное. Он ничего не потеряет. Это всего лишь счастливое прозвище.

Мотылёк… Да, Мотылёк тихо сказал, сам не зная зачем:

— Так и знал, что ты сегодня придешь.

Он искоса рассматривал фейри — тот мало изменился за то время, что они не виделись. Все те же блондинистые волосы, в этот раз короткие и выбритые на висках то ли по местной моде, то ли так и застрял в начале прошлого века во временах войны, те же наглые глаза, то же неприкрытое желание обладать тем, что давно запрещено в человеческом мире, те же одежды: простая белая сорочка, свободные штаны и застегнутый на одну пуговицу жилет. Длинное пальто-шинель Гранат перекинул через руку. Трость-зонт прислонил к бортику, игнорируя то, что Мотылёк, как бывший цирковой, может обидеться на столь явный намек — цирк твой постарел, и купол его прохудился.

Гранат довольно рассмеялся.

— Не мог не прийти — шутка ли: ты — снова ты. Как говорят люди? Сколько лет, сколько зим?

Мотыльку пришлось возражать:

— Я — не я. Я сторговался с новым королем — буду его жизнь жить. То, что вы мне с Креваном не позволили в своё время.

Фейри не стал скрывать сарказма в своем голосе:

— Ого, грандиозные планы для того, кому рукоплескали от Имболка до Самайна. Жить чужую жизнь в мире, где нет магии. Ты сошел с ума, наверное.

Мотылёк пожал плечами.

— А чем не планы? Расплачусь за Джеков кредит, и махну куда-нибудь далеко-далеко… Буду периодически звонить родным и знакомым Джека, чтобы не скучали…

Главное, самому верить, что это далеко-далеко у него есть.

Гранат сделал строгое лицо — он любил поучать:

— М-да. А о родителях Вики ты подумал? Каково им будет: потерять дочь да еще с концами?

Мотылёк с кривой улыбкой на губах, которые привыкли улыбаться широко и открыто, возмутился:

— Кто бы говорил! Тебя никогда не волновали чувства каких-то смертных, потерявших по твоей милости родных. Скольких ты детей из колыбелей украл, а?..

Гранат честно признался:

— На одного меньше, чем хотелось. Ты оказался для меня слишком шустрым, но ход в игре все ещё за мной — рано или поздно, я все равно тебя поймаю, Мотылёк. Ты будешь моим — это предначертано.

— Где и кем?

Бровь у Мотылька сама удивленно взлетела вверх. Мимика у Джека оказалась слишком живой — за время жизни королем Самайна, Мотылёк от такого отвык.

— Мною, — серьезно сказал Гранат. — Мною предначертано. А уж где — не скажу.

Мотылёк качнул головой и сказал очевидное:

— Я не буду твоим рабом. И не умру за тебя в Тейнд. Если Подать пришла за тобой, то будь честен с судьбой — расплатись своей жизнью, а не моей.