Родной город не порадовал погодой, хотя по сравнению с севером, здесь было теплее. А так — грязь и снежная каша, в которой увязали ноги. Сумку пришлось буквально тащить на руках, прижимая к себе, иначе до дома довезла бы мокрый клубок вещей.

— Я уже хочу на свою кровать, — пропыхтела Маруська.

— Я тоже, — перелёт оказался тяжёлым.

И лететь, думая о тех, кто остался в прошлом, было трудно. Пару раз я едва смогла сдержаться и не разреветься. Словно чем сильнее я отдалялась, тем больнее становилось на сердце. Душа рвалась на части, стремилась обратно, и я почти мечтала о том, чтобы ворваться к пилотам и потребовать развернуть самолёт. Чтобы вновь быть с теми, кто запал в душу.

Но это неправильно.

Нельзя так чувствовать.

Каждую минуту я вспоминала о том, как они касались меня. Закрывала глаза и представляла, что Макс и Илья рядом, протяни руку — и будет счастье. Чувствовала их дыхание на коже, вспоминала поцелуи. Безудержный секс, конечно, хорошо и запоминается легко, но мне казалось, что я упустила нечто большее. Понимала, что это мои фантазии, но погружалась в них всё сильнее. Глубже.

Тонула в собственной похоти и страхе, что такое никогда не повторится.

Я слабая. Я должна была остаться и поговорить с ними, расставить всё по местам, но малодушно сбежала от себя и ответственности. Поступила как любая девчонка, на которую давят обстоятельства — нашла оправдание своим действиям.

Так что мне некого винить, только я отвечаю за свои поступки. Ушла? Значит, так было нужно, значит, моё решение и будет определять дальнейшую жизнь. Они меня не искали? Что ж, и это не просто так. Я могу фантазировать и предполагать, но их отношение ко мне — это реальность, с которой я не могу бороться.

Да, была нежность, но не приняла ли я страсть за нечто большее?

Могла бы, это ведь не так уж и сложно. А я глупая…

Безликие стены общаги словно вдохнули вторую жизнь в истосковавшуюся душу. Это мой дом — настоящий! Здесь всегда помогут, всегда подскажут, что делать, поддержат. Но даже здесь я не буду никому рассказывать о своём приключении. Не потому, что считаю его чем-то постыдным, а из-за того, что это очень личное, глубокое, и его лучше сохранить в сердце, иногда бережно протирая тряпочкой.

Вошли с Маруськой в комнату и тут же упали на свои кровати, прямо в одежде, не раздеваясь, потому что устали как собаки.

— Нет сил встать, — протянула Маруська.

— И не говори, — простонала в ответ, но всё же поднялась.

Хотя бы вещи нужно разложить, что-то отправить в стирку, да и просто пройтись по соседям, сообщая, что мы вернулись.

Впрочем, последний пункт я успела только сформулировать, а в дверь уже тарабанили.

— Да открыто же! — прокричала подруга, садясь на кровати.

В комнату влетела Миланка, наша староста, и я поморщилась. Нет, её мне видеть совершенно не хотелось, и она, вот на сто сорок шесть процентов уверена, это прекрасно знает! Сплетница ещё та, следит за каждым, рассказывает гадости. Но если я сейчас выгоню её из комнаты, то о нашей с Маруськой работе не узнает только глухой. И неизвестно, что Милана там наговорит, с её фантазией это может быть что угодно.

— Ой, девочки, а вы только вернулись? — нелепо округлила она глаза и быстро осмотрелась. Недовольно поморщилась и тут же вернула на лицо заинтересованность. — Блин, я так хотела услышать о вашей поездке!