Мы смотрим друг другу в глаза. Я обхватываю себя руками от холода. Ступни онемели, нос и уши тоже на подходе. Было бы так легко сдаться ему. Это не потребовало бы никаких усилий.

— Прикажи мне остановиться, и я остановлюсь. — Говоря это, он приближается ко мне, его форма меняется, словно дым, пока он не перестает быть зверем и не становится мужчиной. — Но сначала скажи, что тымоя.

Он тянется ко мне ледяными пальцами, лаская щеку. Он больше ничего не говорит, но я чувствую это в его прикосновении. Вижу это в его глазах, в их пламенной настойчивости — он неконтролируем; монстр; неистовый зверь. И я единственная, кто держит его на поводке, чьему слову он подчинится во что бы то ни стало. Если я сдамся.

Я стою на своем.

С порывом ветра он растворяется в дыму, клубясь вокруг моего тела, словно буря. А затем исчезает, устремляясь к следующей хижине. Я не знаю, сколько сестер осталось, сколько забаррикадировалось в своих домах, а сколько сбежало в лес или куда-то еще в отчаянной попытке спрятаться от своего возлюбленного божества.

Попав в ловушку кошмара, я бреду за ним следом. Не знаю, чего я надеюсь этим добиться, словно лицезрение этих ужасных смертей очистит меня от соучастия. Осколок вины застрял в моем сердце, и я боюсь, что его уже никогда не извлечь.

Я накажу сестер за то, что они предали тебя.

Это не моя вина. Но я могла бы их спасти.

То, что Кристиан и Рори сделали со мной, не было моей виной. Но я могла бы спасти и их. Было бы лучше стиснуть зубы и стерпеть это? Измениться навсегда каким-то иным, худшим образом, чем я уже изменилась с того дня?

Или, может быть, я вовсе не изменилась. Может, я просто стала той, кем родилась.

Скорбь врывается в ближайшую хижину, дверь с треском разлетается внутрь от его ярости. Он всё еще в облике мужчины, прекрасный и устрашающий, и я уверена, что это ради меня. Он устраивает это дьявольское представление только для меня.

Он вытаскивает двух сестер из хижины за лодыжки. Они кричат, их лица искажены агонией и ужасом, когда его когти вонзаются в их плоть. Он бросает их в холодную грязь. Нависает над ними, затем поворачивается ко мне, его хищная улыбка ползет вверх. Словно берет меня на слабо, заставляя смотреть. Словно наслаждается этим, принуждая меня быть вуайеристкой, зрительницей этой порнографической бойни.

Где-то глубоко, в самой омерзительной части себя, я тоже наслаждаюсь этим.

Затем он становится животным. Бесформенным, меняющимся зверем. В одно мгновение он мужчина с невероятно длинными когтями и клыками, с которых капает слюна. В следующее он пума, медведь или мифическое создание. Рога изгибаются вверх из его черепа. Крылья рассекают ночной воздух. Он рвет сестер на части, словно подстегиваемый их придушенными криками. Отрывает конечности от тела. Кожу от костей. Он издает низкий, удовлетворенный звук в горле, почти мурлыканье, прежде чем вскрывает их грудные клетки и пожирает их сердца, одно за другим.

Я не могу отвести тяжелый взгляд.

Запах невыносим. Воздух пропитан смертью, страхом, кровью, испражнениями. Скорбь кормится и кормится, его форма продолжает меняться, пока он снова не становится волком, перепачканным от морды до груди свежей горячей кровью.

Я с размаху падаю на колени. Боли я не замечаю. Меня захлестывает лавина чувств, ужасающее желание. Мои бедра сжимаются, лоно сводит. Рот наполняется слюной. Живот сводит от голода.

Я вспоминаю слова Скорби: Я знаю, кто ты на самом деле.

Я вижу Кристиана, размазанного по всей моей кабине. Я вижу Рори, расплескавшегося по экрану. Я чувствую их запах так же ясно, как в тот день. Я помню, что мои волосы слиплись от какой-то телесной субстанции, влажной и горячей. И я помню, как стояла на коленях на полу перед их телами, погружая в них руки. Как перебирала пальцами вывалившиеся внутренности. Как слышалакап-кап-кап крови, раз за разом, словно метроном.

— Прикажи мне остановиться, Мидония. — Голос Скорби приглушен ошметками плоти, которые вываливаются из его пасти, окрашивая подбородок в ярко-красный. Его когти погружены в их груди, вырывая пригоршни мокрого мяса. Я не могу отвести взгляд от его глубокого, мучительного взора. Он хочет, чтобы я взяла его поводок. Онхочет, чтобы я натянула его потуже.

Мы родились под одной звездой. Мы связаны какой-то невозможной космической нитью.

В твоей крови, в самих твоих клетках таится сила, которая отличает тебя от любого другого существа в этой вселенной. Кроме меня.

Я заставляю себя подняться на ноги.

Каждый мой шаг выверен. Скорбь выпрямляется по мере моего приближения, его звериный оскал сменяется чем-то похожим на благоговение. Его грудь тяжело вздымается, брови сдвинуты.

— Мидония?

Я останавливаюсь в нескольких дюймах от него. В своей нынешней форме он высок, невероятно высок, нечеловечен и ужасен. Черные волосы прилипли к лбу, склеенные кровью сестер. Даже сейчас он прекрасен. Меня тянет к нему, влечет, как мотылька на пламя. И, как всегда, я не в силах сопротивляться. Да и не хочу.

Я вспоминаю его слова в цитадели. Мидония. Ты голодна?

Я снова в кабине своего корабля, шесть недель назад.

Я стою на коленях, мои колени уже перепачканы кровью. Я погружаю пальцы в то, что осталось от их переломанных тел. Мое сердце отбивает пьянящий ритм в груди.

Они думали, что придут сюда и трахнут меня?

Они думали, что используют меня и оставят после себя пустую оболочку?

Неконтролируемая ярость прокатывается по мне, превращаясь во что-то иное. Странная, покалывающая потребность. Желание. Голод.

Я закрываю глаза, вдыхая смрад смерти. Подношу пальцы ко рту. Моя кожа покрыта кровью и обрызгана мозгами, испачкана человеческим мясом. Я издаю дрожащий вздох. И слизываю горячую кровь и плоть со своих пальцев.

На вкус это не похоже ни на что из того, что я когда-либо пробовала. Это вкус того, как всё и должно быть. Это вкус власти.

Я сгораю изнутри. Я — пожар, который никогда не потухнет. Ничто больше не сможет причинить мне боль.

Мидония умерла сегодня. И сегодня я переродилась.

С резким вздохом я возвращаюсь в настоящее, в деревню, где меня ждет ледяная ночь.

— Скорбь, — бормочу я.

Я смотрю на него снизу вверх и понимаю, что никогда не видела ничего более совершенного. Этот монстр, это космическое существо, уничтожающее целую деревню. Не для него; не для меня. Для нас. Потому что мы одинаковые.

Теперь я знаю, кто я. Я всё контролирую.

И онмой.

Он закрывает глаза, опуская подбородок. Я тянусь к нему.

Когда мои пальцы находят его пальцы, сплетаясь в горячей, липкой крови, покрывающей его руки, он распахивает глаза, и его взгляд находит мой.

Он этого не ожидал. Он ожидал, что я сбегу. Он ожидал, что я выберу легкий путь, безопасный. Он ожидал, что я спрячусь от него, от правды о том, кто я есть. Он ожидал, что я позволю ему искать меня, но никогда не впущу его.

Я знаю всё это так же твердо, как то, что от него пахнет разрушением, так же твердо, как то, что он принадлежит мне. А я принадлежу ему. Что вместе мы бесконечно могущественны, и наша судьба в наших собственных руках.

Если он бог, рожденный под этой могущественной звездой, то я богиня. Я — Мидония, и я ненасытна.

Он поднимает руку, прижимая мокрый большой палец к моей нижней губе. Я открываю рот, впуская его, пробуя на вкус кровь сестер.

Вкус их жизненной силы обжигает, словно возмездие. У него вкус изысканной ярости. Кровь скользит по моему горлу, и я откидываю голову назад, чтобы посмотреть на звезды. Я вижу галактики над собой. Я вижу, как догорают солнца; я вижу поколения, которые рождаются и уходят в небытие; я вижу вращение миллиарда планет, кишащих жизнью. Я вижу всё.

То, что произойдет дальше, — решать мне.

Скорбь заговаривает.

— Мидония, — шепчет он. — Прикажи мне, что делать.