Три дня — срок, вроде бы, небольшой. Но оказалось, что привыкнуть можно ко всему, даже к тишине.

Да нет, не к тишине. Тишина — это когда нет звуков. А здесь звуков было полно: скрип старых половиц в маминой квартире, как скрипучее — ну и где ты ходишь? равномерный стук машин под окном, шелест воды в трубах, далёкий лай чьей-то собаки, даже собственное дыхание. Проблема была в другом — эти звуки ничего не наполняли. Они просто были, как фон в пустой комнате, включённый на минимальную громкость. Живой обои на рабочем столе, но без самого рабочего стола.

Злата попыталась читать — книга, которую она обычно проглотила бы за вечер, теперь отталкивала. Буквы расползались, сюжет раздражал своей правильностью и предсказуемыми хэппи-эндами. Сериал, который советовали все подруги, шёл фоном, но персонажи казались бумажными. Она ловила себя на том, что следит не за экраном, а за отражением своего лица в чёрных промежутках между сериями.

Помощь маме на кухне тоже не спасало. Морковь резалась слишком ровно, суп получался как всегда идеальным, а запах жареного лука, который в их с Егором квартире означал — сейчас будет ужин и разговоры, здесь превращался в обязательный пункт расписания.

Всё валилось из рук. Чашки скользили по идеально вытертому столу, ложки падали мимо раковины, телефон вечно оказывался не там, где она его оставила. Мамин идеальный порядок, который раньше казался островком стабильности, теперь раздражал. Нельзя было оставить кружку на столе — её тут же убирали, иногда даже не спрашивая, допила ли она. Нельзя было разложить бумаги для работы — их аккуратно складывали в стопку, выравнивали по краю, прижимали к ним магнитик-зажим, будто фиксируя и её мысли.

Полки в маминой квартире выглядели как экспозиция — так должно быть: кастрюли — по размеру, полотенца — по оттенкам, специи — по алфавиту. Даже магнитики на холодильнике висели ровными рядами, ни одного кривого, ни одной шутливой надписи. И этот безупречный, вылизанный мир давил, напоминая, что в её настоящей квартире на столе мирно соседствовали её ноутбук, его паяльник и крошки от вчерашнего печенья. Что возле раковины всегда лежала одна странная ложка, которой было удобно мешать и чай, и соус. Что на подоконнике в кухне торчали три одинаковых горшка с разной степенью умирания зелени, потому что — я не знаю, какой именно выживет, пусть выбирают сами. Этот бардак, оказывается, стал её бардаком. Их бардаком.

А в квартире, где всё ещё пахло свежей краской и пылью от незавершённого ремонта, Егор открывал очередной пакет лапши. Звук разрываемой упаковки был громким в абсолютной тишине, почти неприличным. Полиэтилен трещал так, будто он ломает что-то важное. Он с удивлением поймал себя на том, что делает это осторожнее, чтобы не нарушать хрупкое равновесие пустоты.

Он не включал телевизор — казалось, что даже он будет говорить слишком навязчиво. Любой голос с экрана был бы фальшивее обычного. Музыку тоже не ставил: их общий плейлист теперь лежал в телефоне как запрещённая территория. Ремонт замер. Инструменты, ещё позавчера живущие своей шумной жизнью, теперь лежали как музейные экспонаты: перфоратор в углу, рулетка на подоконнике, коробка с саморезами, которую он боялся задеть ногой, чтобы не рассыпать.

Вчера он снова подошёл к тому злосчастному крану, который так и протекал. Под каплей на блестящем металле образовалось маленькое, упрямое ржавое пятно. Взял в руки разводной ключ, привычно провернул его в ладони, посмотрел на отражение собственного лица в хромированной поверхности и положил обратно. Бессмысленно.

Вспомнилось, как они возились с ним вместе: она, смеясь, держала тряпку, он кряхтел, пытаясь попасть в резьбу. Вода, плюющаяся из трубы, её возмущённое: — Стоп, сейчас всё затопим, его упрямое — я всё контролирую. — Давай я попробую, у меня пальцы тоньше, — говорила она тогда, отодвигая его плечом. И получалось. Она, с закатанными рукавами, полулежащая на полу, вытирающая лицо тыльной стороной ладони, и этот её смех, который разрезал напряжение лучше любого инструмента.

Без её тонких пальцев и смеха, разряжавшего напряжение, процесс стал просто скучной механической работой, которую и делать-то не хотелось. Кран продолжал нехотя капать, каждая капля звучала как напоминание: вас здесь теперь двое минус один.

Он ел лапшу из той самой глубокой миски, которую она однажды окрестила — миска для экзистенциальных кризисов, просто потому что туда влезало много. Теперь влезало слишком много пустоты.

Вечером, когда сумерки крали очертания предметов в гостиной, воспоминания накрывали обоих с головой.

Злата, стоя у окна в маминой гостиной и глядя на чужой двор, вдруг ясно увидела не его, а их — как они сидели на том самом диване, потрёпанном и неудобном, пили чай из двух разных кружек. Одна с облезлым котом, другая с логотипом непонятной конференции, на которой он, по его словам, совершенно случайно оказался. Она рассказывала о клиенте, который хотел отчет попозитивнее, но чтобы строго, без вот этого вашего веселья, а он, отдуваясь, делился историей про бабушку, принёсшую починить десятилетний системный блок, потому что там все фотографии внуков, — а вы, молодой человек, только не удалите, пожалуйста.

Они смеялись. Не над кем-то, а вместе, над абсурдом их общей, такой разной, но почему-то пересекающейся реальности. Над тем, что мир вокруг требовал от них невозможного — идеального ремонта за минимальные сроки, вежливых переговоров с банками и арендодателями, бесконечной взрослости. А у них получалось отвечать этому миру хотя бы иронией и тем самым чаем в двух разных кружках.

В маминой гостиной диван был новый, правильный, без провалов и скрипов, с подушками, расставленными как в каталоге. На столике — свежий журнал, аккуратно сложенная газета, салфетки в подставке. Ничего лишнего. И именно это «ничего лишнего» казалось главным лишним.

Егор в это время сидел на том самом стареньком диване и смотрел на пустую полку, где раньше стояли её книги. Справа — его старые учебники и пара технических томов, слева — ничего. Даже пыль ещё не успела по-настоящему вернуться. На краю, там, где когда-то торчала закладка с кривым смайликом, осталась едва заметная более светлая полоска.

Он тоже вспоминал чай. Как она всегда налила себе чуть-чуть, а потом дополняла ещё два раза. Как ставила кружку на стол не в центр, а на самый край стопки журналов, и он каждый раз вздрагивал, ожидая катастрофы, хотя ни разу она её не опрокинула. И её голос — спокойный и усталый, который врезался в вечернюю тишину гораздо глубже, чем любой сериал. В нём было это странное сочетание иронии и нежности, которое делало даже рассказы о самых идиотских клиентах и сломанных видеокартах почему-то тёплыми.

И то странное чувство, что после таких разговоров ипотека давила чуть меньше, а холодные стены квартиры не так сильно. Будто сами цифры в графике платежей становились менее угрожающими, а незакрытые розетки не такими острыми.

И вот, почти одновременно, в один и тот же час, когда темнота за окном стала окончательной, их руки потянулись к телефонам. Город снаружи равномерно гудел, но внутри этих двух квартир гул сжался до одного-единственного движения пальцев.

Механизм был отлажен: разблокировать, контакты, прокрутить список… Его имя. Её имя. Привычные буквы, которые ещё неделю назад означали — сейчас спрошу, какую колбасу взять, — я задержусь, не жди с ужином, — смотри, какая дурацкая темка про ипотеку.

Злата увидела его номер на экране. Палец замер над кнопкой вызова. Экран мягко подсвечивал её лицо, делая темнее круги под глазами. А что сказать? — Я скучаю по нашему бардаку? — Мне надоел мамин порядок? — Верни мои крошки от печенья и твой паяльник на столе? Звучало глупо и по-детски, как плохое сообщение в мессенджере, которое стираешь трижды и так и не отправляешь.

И страх — страх услышать в ответ холодное чего тебе? Или, что ещё хуже, ту самую привычную колючую шутку, которой он обычно прятался от серьёзных разговоров, — был сильнее. Она почти физически почувствовала, как эта возможная фраза ударит по груди, как ледяной воздух.

Она положила телефон экраном вниз на стол, но продолжала смотреть на него, будто ожидая, что он сам зазвонит. Будто в нём есть функция — почувствовал, что ты готова, и позвонил за тебя.

Егор тем временем уставился на подсвеченный экран с её именем. Контакт, который когда-то подписал в шутку, теперь казался слишком личным. Что он может ей предложить? Ещё одну порцию лапши и непочиненный кран? Свою усталость, которая никуда не делась, и список проблем, который только увеличился? Или извинения, которые застряли комом в горле и не хотели раскручиваться словами

Он прикидывал варианты фраз: — как ты? — нормально добралась? — у нас кран опять течёт, приезжай, у тебя лучше выходит. Каждая из них либо звучала слишком обыденно, либо слишком честно. Мысль о том, что она может не ответить или ответить сухо — это да, я занята, напиши позже, — была невыносимой. Ещё хуже была картинка, как в динамике раздаётся чужой, отстранённый голос.

Он с силой нажал на кнопку блокировки, и экран поглотила тьма. В комнате сразу стало темнее, будто выключили единственный фонарик.

Два несовершённых звонка повисли в пространстве двух разных квартир, невидимой, но ощутимой напряжённой нитью, которая тянулась через весь спящий город. Через крышу соседнего дома, через маршрутку, давно ушедшую в парк, через старый двор с качелями, где когда-то орали дети, через мусорные баки, у которых всё ещё слоняются бродячие животные.

Тишина после этого решения стала ещё громче. В ней особенно отчётливо слышались капли из крана, шуршание маминого халата в коридоре и то самое, слишком ровное дыхание, которое так легко сбивается одним неправильно набранным номером.