Магистерство Сандомира концентрировалось на трёх главных занятиях: установлении основных принципов Коллежа ’патафизики; разворачивании активной и высококачественной издательской деятельности, дабы наглядно продемонстрировать существование Коллежа в мире; наращивании членства. В число основателей вошли: Жорж Петифо, надзиравший за фуйнансами; Анри Робийо, редактировавший публикации Коллежа; Морис Сайе; Морис Бази; и двое будущих Вице-Кураторов, Опак и Лютемби. Черепаха Мата-Мата вскоре была повышена в ранге до Трансцендентного Сатрапа. Регентами-основателями стали: Франсуа Лалу, Люк Этьен, Жюльен Аполон, Николя Кроморн, Марсель Мегре; а первым Датарием – Анри Буше (Launoir 2005, 115).

В первые несколько лет в Коллеж вступили многие из самых его известных членов, такие как: Раймон Кено, Франсуа Карадек, Жан Ферри (1950); Паскаль Пиа, Жак Превер, Макс Эрнст, Эжен Ионеско, Барон Молле, Чжан Цзэминь (1951); Жоан Миро, Роже Гренье, Роджер Шаттак, Борис Виан, Ноэль Арно, Хуан Эстебан Фассио, Марсель Дюшан, Барбара Райт (1952); братья Маркс, Эрже (1953); Жан Дюбюффе (1954); Рене Клер (1955) (The Printed Head 1995, 11–14). 2 июня 1953 года Коллеж провёл одну из своих первых акций за пределами Франции: празднование годовщины рождения маркиза де Сада – церемонию «коронации» в лондонском Вестминстерском аббатстве под председательством архиепископа Кентерберийского и Её Величества королевы.

Учитывая, что список членов содержит имена некоторых из самых непримиримо индивидуалистичных деятелей искусства, кинематографии и литературы, становится ясно, что Коллеж предлагал своим приверженцам нечто, что не способны были дать им другие группы. Есть множество свидетельств того, что Париж в послевоенные годы отчаянно старался заново открыть свою артистичную, литературную и философскую сущность. Эта объяснимая горячность привела к разрастанию различных соперничающих групп. Их серьёзность и энергия отчасти являются ответной реакцией на ужасы Второй мировой войны, реалии оккупации и зверства нацистов. Переоткрытие нигилистского духа дада, столь верно уловившего ощущение бессмысленности Первой мировой войны, для того времени казалось пугающе банальным. Подобным же образом за спиритическими сеансами и вдохновлённым грёзами автоматическим письмом сюрреализма скрывался риск потакания своим слабостям или бесполезности. Очевидно, на самом деле необходимо было то, что экзистенциалисты называли «вовлечённостью», практическая приверженность миру, которая – несколько парадоксально, принимая во внимание тщетность существования – даёт некий смысл. Такая вовлечённость должна быть найдена только в политической борьбе, как теоретизировал Жан-Поль Сартр и другие, в борьбе, в которой индивид может найти своё истинное отношение с социальной реальностью. Отсюда Сартр заключал, что литература является буржуазным суррогатом реальной вовлечённости в мир. Для многих экзистенциалистов «вовлечённость» предлагала альтернативу самоубийству, которое могло бы стать (и часто действительно становилось) столь же искренней реакцией интеллектуально развитых индивидов.

Ожесточение, с которым различные политизированные сообщества интеллектуалов отстаивали свои позиции, много сделало для усиления гнетущей атмосферы в Париже. Существовало множество правых групп, включая фракции голлистов, варьирующихся от антикоммунистов, таких как «Объединение французского народа» (возглавлявшееся самим де Голлем), до «левых» голлистов, таких как Андре Мальро. Бывшие сюрреалисты раскололись: одна часть с Луи Арагоном, теперь ставшим политическим руководителем Национального комитета писателей, склонялась всё более к Сталину, другая же группа – во главе со всё ещё сохранявшим верность Троцкому Андре Бретоном, осуждала Французскую коммунистическую партию за её поддержку колониализма. Сартр и его коллеги тем временем первыми выступили в роли публичных интеллектуалов, отстаивая подобие радикального индивидуализма, отталкивавшее людей от ФКП. Многие из этих групп обосновались в конкурирующих кафе Левого Берега, к примеру: “Les Deux Magots” и “Café de Flore” на бульваре Сен-Жермен, “Dôme” на Монпарнасе. Любопытствующий турист, посетив эти заведения, вполне мог совершить турне по интеллектуальному Парижу.

В таком контексте Коллеж ’патафизики предлагал освежающе трансцендентную альтернативу. Его позиция не втянутой в разборки обители мирной науки и размышления с оттенком патафизического юмора придала ему привлекательно подрывной привкус: еретический внутри ереси. Как подмечает Алистер Бротчи: «Коллеж никогда не мог быть организацией, участвующей в полемике, наука исключений, равнозначности и воображаемых решений несовместима с понятиями прогресса» (The Printed Head 1995, 7).

Имелось даже место для собственных встреч, ресторан “Polidor”, изначально основанный как crèmerie[16] в середине XIX века (Рембо, Нуво и другие обедали там в 1870‑х годах). “Polidor” процветает и по сей день, располагаясь на рю Месье Ле Пренс, неподалёку от бульвара Сен-Жермен, в двух шагах от некогда снимавшихся Жарри апартаментов «на третьем‑с-половиной этаже» в доме № 7 по рю Касетт. Этот ресторан несколько отличается по стилю от интеллектуальных кафе своей домашней кухней, фресками (датирующимися 1977 годом) и задней комнатой, в которой Коллеж регулярно проводил собрания. Ноэль Арно вспоминал:

“Polidor” наполнен историей. […] Как только в 1950 году вышел первый номер “Cahiers”, Коллеж ’патафизики сделал ресторан “Polidor” своим особым местом сборов для празднеств, одновременно высокоучёных и развесёлых, называвшихся «научными банкетами». Там я встречал Рене Клера, Макса Эрнста, Жана Ферри, Бориса Виана, Жоржа Лембура и князя Марио Русполи, пропавшего с тех пор. Там я виделся с Ионеско и Полем-Эмилем Виктором, и вскоре потребовалась бы солидная книга, чтобы перечислить всех приходивших туда людей. В большой задней комнате устраивались банкеты на двадцать, тридцать, сорок персон, со столами, выставленными в форме букв T, L и даже Z. Cymbalum Pataphysicum – придерживавший места, пока Коллеж был в оккультации вплоть до 2000 года – соблюдал эту благородную традицию и в “-Polidor”.

Стефан Темерсон, английский писатель и издатель, однажды в 1955 году, во время чествования Барбары Райт, переводчицы Кено и Жарри, сидя за столом в ресторане “Polidor”, сообщил мне, что завсегдатаем этого заведения был Джеймс Джойс.

[…] В течение жизни одного поколения или чуть более, поскольку его влияние продолжается и поныне, “Polidor” был по существу местом рождения Коллежа ’патафизики, ибо именно в его стенах собирались выдающиеся люди 1950‑х годов, и прежде всего Жан-Юг Сенмон, которого его старый друг Анри Тома с поэтической вольностью называл когда Латис, а когда Эмманюэль Пелье. Имя Сенмона было неотделимо от этого ресторана. Он причислял себя к длинному списку тех (а бывало, и возглавлял его), кто веками сплетал легенду об этом заведении, тех, кто нашёл, что искал, некую осязаемую реальность. Вот как рождаются чудеса (Arnaud 2002).

Вместе с тем патафизика в то время далеко не так жаждала всемирного признания, как это было характерно для экзистенциализма, коммунизма и прочих. Все, скорее, сошлись на том, что патафизика везде вокруг, осознают люди этот факт или нет. В продолжение традиции, начатой Жарри, утверждалось, что «срынь» Убю была одновременно завершением культуры XIX века и предзнаменованием всего того, что должно было прийти ей на смену. То, что эта догадка была, ну, очень французской, даже парижской, сделало Коллеж ’патафизики превосходным примером весьма вызывающего поведения, которое находило неизменную поддержку перед лицом продолжающегося оппонирования. Посвятить себя с таким исследовательским рвением и неоспоримым изяществом тому, что многие другие называли абсурдизмом, было признаком философской – или, скорее даже, научной – традиции, воистину достигшей совершеннолетия. Программные документы, приведённые ниже, позволяют получить некоторое представление о масштабе такой приверженности. В какой‑то мере они являются воссозданием того, что было намечено ещё самим Жарри в двух его иллюстрированных «Альманахах Папаши Убю», вышедших в 1899 и 1901 годах, включающих неортодоксальный календарь, положения об Ордене Большого Брюха, которым награждались особо избранные современники, и многие другие идеи, бережно хранимые в Статутах и самой организации Коллежа⁶⁹. И поныне всё это – основания, на которых зиждется Коллеж ’патафизики.

ИРЕНЕ-ЛУИ САНДОМИР. «ИНАУГУРАЦИОННОЕ РАЗГЛАГОЛЬСТВОВАНИЕ» (1948)

Произнесённое 1 десервелажа 76 г. П. Э.

Его Великолепием доктором И.‑Л. Сандомиром, Вице-Куратором-Основателем Коллежа, по случаю первого собрания Коллежа, на коем присутствовали практически все действительные на тот момент Оптиматы и Члены.

Возлюбленные Проведиторы,

Возлюбленные Сатрапы,

Возлюбленные Регенты,

И все вы, возлюбленные Аудиторы Коллежа ’патафизики,

Наблюдая перед собой столь многолюдную Ассамблею, где все мы собрались вместе для сих торжественных и инаугурационных Ассиз, мы, тем не менее, не вправе совершенно игнорировать известные сомнения (шум в зале), способные омрачить всеобщее чувство энтузиазма.

То, что Коллеж ’патафизики после долгого созревания наконец‑то должен представить себя Миру, и то, что Мир должен представить себя Коллежу (аплодисменты), не представляет ли сам этот акт утрату благодати и некое ослабление его патафизическоого совершенства? (Снова шум в зале.) Мы не боимся громко заявить, как вы можете слышать (браво, браво!), то, о чём некоторые лишь тайно помышляют. И поскольку для такого Коллежа, как наш, существование со всей очевидностью – нечто большее, чем просто неизбежное зло, мы бы не стали опровергать это мнение, если именно это неизбежное зло – вследствие противоречий, которые оно предполагает, – не было бы способно самым глубинным образом усовершенствовать патафизический характер нашего Коллежа: ибо это стало бы неоправданным ограничением ’патафизики, если бы кто‑то возжелал заточить её в небытии под предлогом её удаления на крайние пределы бытия (аплодисменты).

’Патафизика равным образом выходит за границы и того и другого, и, как утверждается в наших Статутах, существование Коллежа никоим образом не в праве удерживать или стеснять её, поскольку она сама по себе является безграничностью (аудитория встаёт, громкие и продолжительные аплодисменты Вице-Куратору-Основателю).

Рождение Коллежа не обязательно для существования ’патафизики. Онтологически, если я вправе использовать это вульгарное наречие, ’патафизика предшествует Бытию. Это очевидно априори, так как у Бытия не больше причин существовать, чем у причины, чтобы существовать. Апостериори это также очевидно, поскольку проявления существования анормальны и их необходимость целиком условна.

В вечном сиянии патафизического света существование – это лишь один из лучиков, и отнюдь не самый яркий, среди всех прочих, исходящих от этого неистощимого солнца. И тот, кого человеческая немощь называет Творцом, был всего лишь, как это ясно показал наш Бессменный Куратор доктор Фаустролль (овация), первым во времени или в эфирности патафизиком. Когда Священное писание говорит об изначальной Премудрости, провозглашая: Nondum erant abyssi et jam concepta eram[17], нет никаких сомнений, что речь идёт о ’патафизике, за исключением одного – Премудрость не была сотворена Богом ante secula[18], но напротив, как всё свидетельствует, она создала его ipsum et secula[19], вместе с другими патафизическими объектами. Мир – это всего лишь один из таких объектов, а люди – поскольку обычай требует, чтобы мы упомянули их – патафизические сгустки (одобрительный гул).

Хвала текущей эре, что она преподнесла нам этот факт с блистательной ясностью. Со времени видимой смерти Альфреда Жарри человечество, кажется, неосознанно взвалило на себя задачу воплощать – не столько более реально, ибо это невозможно, сколько более открыто и более пронзительно – взрывную полноту и неописуемое изобилие ’патафизики. (Глубокая тишина, означающая полное внимание.) Наше первое Всемирное Головотяпство и мир, последовавший за ним, периоды нашего процветания и наших кризисов, времена нашего перепроизводства и голода, наша стойкость духа и наше пораженчество, дух оживления и невежественная литература, наши научные мифы и наши мистики, наши гражданские или военные доблести и наша революционная вера, наши платонические и прочие безысходности, наши фашистские и демократические неистовства, наша оккупация и наше освобождение, наш коллаборационизм, также как и наше сопротивление (аудитория остаётся безмолвной), наши триумфы и наши жертвы, прозрачность нашей худобы, подобная черноте наших рынков, опять же, невозмутимое и неизбежное возобновление пустословия с трибуны, наши радио, наши газеты, наши национальные и интернациональные органы, наши судебные распоряжения и беспределы, наши педагогики всех мастей, наши болезни и наши мании, всё написанное, всё спетое, всё сказанное и сделанное, вся эта масса нелепой серьёзности, вся эта непреклонная буффонада, этот Колизей разных «блаблабла», кажется, были запланированы с поразительным усердием – так, чтобы ни одна фальшивая нота не могла вмешаться и испортить эту вселенскую и непорочную Патафизическую Гармонию. (Громоподобные аплодисменты.)

Именно по этой причине, обращаясь к вам, мои дорогие юные слушатели, мы заявляем: раскройте свои очи, и вы узрите (гул одобрения). Вам, более счастливым, чем Св. Павел, который мог представлять бога только в понятиях загадки и сквозь тусклое стекло, вам дарована привилегия узреть ’патафизику лицом к лицу. Ни преподавание высокоучёных Регентов, ни пример неподкупных Сатрапов, ни совет Светлейших Проведиторов не смогут наставить вас эффективнее, чем зрелище, ныне открывающееся перед вашим взором. И мы считаем уместным в нынешней ситуации вспомнить о словах, изречённых великим патафизиком, который, увы, сам не знал об этом, – мы имеем в виду доктора Панглосса: патафизически можно сказать, что всё к лучшему в самом патафизическом из всех возможных миров. В этом мире не может быть больше ’патафизики, чем есть, поскольку она уже является его единственным ингредиентом. Мир во всех своих измерениях – вот истинный Коллеж ’патафизики. (Взрывы аплодисментов. Одобрительные скандирования.)

В любом случае роль нашего, собравшегося здесь Коллежа будет куда более скромной. И тут будет своевременным рассмотреть новое сомнение (некоторое движение среди аудитории), которое я угадал в ваших мыслях. Словом, не испытывали ли вы, пусть даже на мгновение и несмотря на бесценные гарантии, которые вам обеспечивает безупречная патафизическая личность этих Оптиматов, не испытывали ли вы чуть ли не колебание на пороге Коллежа? (колебание) Разве слово «коллеж» не подразумевает обучение? Разве слово «обучение» не подразумевает полезность или претензии на полезность? Разве слово «полезность» не подразумевает серьёзность? Разве слово «серьёзность» не подразумевает антипатафизику? Все эти термины равнозначны (полное изумление). И было бы слишком просто возразить, что ничто не может быть антипатафизикой, ибо всё, и даже то, что за пределами всего, является патафизичным. Патафизически это очевидно, но вовсе не мешает существованию Антипатафизики. Ведь она существует: существует вполне, существует формально, существует агрессивно. И в чём же она заключается? О! Именно тут аргументы совершают полный круговорот, возвращаясь к началу (общий вздох облегчения): это именно игнорирование собственной патафизической природы, и в таком игнорировании и заключается её бойцовский дух, её сила, её завершённость и корень её бытия. Серьёзность Бога и человечества, полезность услуг и работ, важность и вес учений и систем являются антипатафизическими лишь потому, что не способны и не желают признавать себя патафизическими; ибо, что касается их бытия, они не могут быть другими, чем они есть (всеобщее одобрение). Ducunt volentem fata (i.e. pataphysica) nolentem trahunt[20]. (Крики «браво!») И так Коллеж патафизически (об)основан (одобрительные возгласы).

Ибо именно в стенах Коллежа было установлено уникальное и фундаментальное различение между ’патафизикой как сущностью, если можно так сказать, бытия и небытия, и ’патафизикой как наукой, изучающей эту сущность: другими словами, между Патафизикой явленной и Патафизикой творимой. По этой причине есть, как провозглашается в наших Статутах, два вида патафизиков: с одной стороны – те, кто является патафизиками не желая и не зная того, и, главное, не желая знать, – эти, безусловно, всегда есть, должны быть и будут представлены необъятной массой наших современников; с другой стороны – те, кто признаёт себя патафизиками, утверждают, что они патафизики, требуют быть признанными таковыми, те, в ком Патафизики даже сверхдостаточно. В них пребывает Истинное патафизическое Счастье, ибо «’Патафизика есть единственная наука». (Продолжительные овации.)

Именно таких людей объединяет наш Коллеж в своём бесполезном Ковчеге, уносимом волнами потопа полезности и ныряющем в них. Должны ли мы жалеть о том, что он никогда не будет демократическим по природе или не станет обращаться ко всем? В общем потопе, не волны ли многих нужны, чтобы нести Ноев чёлн? Можете ли вы поверить, что предприятие, не принимающее ни серьёзности, ни смеха – этой позорной серьёзности – всерьёз, что предприятие, не желающее быть лирически лиричным, служить хоть какой‑либо цели, даже отказывающееся спасать человечество или, что ещё более необычно, спасать Мир, может иметь претензии на всемирность? (Возгласы «нет, нет!») Коллеж не является Церковью. Он не озабочен ловлей как можно большего числа «душ». Вдобавок, в его рядах большинство не найдёт удовлетворения, поскольку в своём патафизически наивном непонимании Патафизики (которую они, тем не менее, воплощают) они находят нечто вроде стимулятора ограниченного действия, без которого никогда не могли бы обойтись. (Неодобрительные перешёптывания.)

Члены меньшинства по призванию (одобрительные перешёптывания), мы куда более бдительны и готовы предпринять наше трудное плаванье на этой свежезапарафиненной ладье, имя которой – Коллеж ’патафизики. (Аплодисменты, приветственные возгласы и скандирования. Аудитория встаёт и поёт «Гимн Молотил».)

[стенографическая запись] (Sandomir 1960a [1948], 169–173)

СТАТУТЫ (1948)

ЗАГЛАВИЕ I: КАНОНЫ

СТАТЬЯ I – § уникальный. Статуты Коллежа ’патафизики являются патафизическими.

СТАТЬЯ 2 – § I. «’Патафизика есть наука» (Альфред Жарри).

§ 2. ’Патафизика неисчерпаема.

СТАТЬЯ 3 – § I. Поскольку человеческий вид состоит исключительно из патафизиков, Коллеж ’патафизики отбирает тех, кто осведомлён о том, что является патафизиком, из тех, кто того не знает.

§ 2. Коллеж ’патафизики содействует ’патафизике в этом мире, как и во всех иных.

ЗАГЛАВИЕ II: ОБ ИЕРАРХИИ ОПТИМАТОВ

СТАТЬЯ 4 – § I. Бессменный Куратор, располагающийся в элементарной эфирности небытия, но в непревзойдённо высшей степени более реальный, чем вся реальность, включая божественную, вершит руководство как над сущностью, так и над существованием Коллежа, которое он осуществляет притягательностью своего Патафизического Совершенства. Он сам неограниченно учреждает себя, и в то же время увековечивает свой Непогрешимый Магистериум, обе эти операции производятся через воздействие Науки, столь же беспричинной, сколь и неопровержимой: все эти факторы со всей очевидностью показывают, что он является и единственно кем может являться – лишь Доктором Фаустроллем, Патафизиком.

§ 2. На основании ряда нескольких первичных доказательств мы заключаем, что ему на уровне вышесказанной эфирности ассистирует Великая Обезьяна Горбозад Cynocephalus Papio [павиан], носящий титул Starosta.

§ 3. Вторым ассистентом, на уровне феноменов, является Вице-Куратор, избираемый по описанной ниже процедуре, руководящий Коллежем ’патафизики как в духовных, так и в мирских делах, обеспечивающий убережение вышеназванного Коллежа от практической полезности и поддержание фаустроллевского совершенства ’патафизики.

СТАТЬЯ 5 – § I. Корпус Проведиторов распоряжается воображаемым и реальным имуществом Коллежа ’патафизики; он организует его публикации и акции; он формирует палаты Регентов при аднутации [т. е. кивке одобрения] Вице-Куратора, он выносит на арбитриум [т. е. суждение] Вице-Куратора рекомендацию Регентов и инвеституру новых Проведиторов; он патафизически наставляет Регентов и членов Коллежа.

…

СТАТЬЯ 6 – § I. В лице и подобии Бессменного Куратора Корпус Сатрапов действует в Коллеже ’патафизики уже самим своим присутствием, даже своим отсутствием (куда превосходя силу катализаторов). Этот досточтимый Синод не связан никакими правилами и не устанавливает их для себя. Его собрания приватны, и никто не обязан непременно на них присутствовать. От него не требуется ни преподавания, ни какой‑либо деятельности. Каждый из его членов культивирует ’патафизику исключительно для себя и ради себя.

…

СТАТЬЯ 7 – § I. Регенты выбираются Проведиторами и утверждаются Вице-Куратором. Это выдающиеся патафизические личности, чьи работы, предшествия и даже происшествия позволяют им патафизически занимать кафедры в Коллеже. Также сим постулируется, что их уроки могут быть преподаваемы в любой среде, включая и устную.

…

СТАТЬЯ 8 – § уникальный. Фундаментальными кафедрами Коллежа ’патафизики являются:

a. Кафедра общей патафизики и диалектики бесполезных наук.

b. Кафедра прикладной патафизики, блаблабла и пустомелия.

c. Кафедра истории патафизики и экзегезы.

d. Кафедра катахимии и патафизики неточных наук (медисрыны, истории, общественных наук, домоводства и т. д.). Дополнительные занятия по магирософии.

e. Кафедра мифографии точных и абсурдных наук. Дополнительные занятия по бессмыслицеведению.

f. Кафедра военной и стратегической эристики.

g. Кафедра наземного и подземного морского дела.

h. Кафедра рыболовного искусства и ихтибаллистики.

i. Кафедра велосипедологии, быстроногости и локомотивомании.

j. Кафедра фотософистики.

k. Кафедра кинематографологии и критики сновидений.

l. Кафедра эротики и порнософии.

m. Кафедра гееведения (весёлой науки) и адельфизма.

n. Кафедра Крокодилологии.

o. Кафедра помпагогии, помпонеризма и леденцемудрия.

p. Кафедра лирикопатологии и клинических лекций по недержанию речи.

q. Кафедра эстетической механики и компаративной графологии.

r. Кафедра словесных перестановок.

s. Кафедра геральдики, кельтов, фехтования, таро, экспериментальной кибевтики (практические занятия).

t. Кафедра матримониальной и родовспомогательной ’патафизики (практические занятия).

u. Кафедра невменяемости и психиатрии (практические занятия). Дополнительные занятия по оккультизму, демонологии и астрологии.

v. Кафедра социальных и политических наук и компаративных зверств (практические занятия).

w. Кафедра красильных машин (практические занятия).

x. Кафедра бельгийского языка (практические занятия).

y. Кафедра алкоголизма и прикладной цефалоргики (практические занятия).

z. Кафедра экспериментального некробиоза (практические занятия).

aa. Кафедра головотяпки (практические занятия).

Nota bene. Этот список не является ограничивающим. Слияние и деление кафедр может быть санкционировано Вице-Куратором.

…

СТАТЬЯ 12 – § I. Патафизической эмблемой является umbilicus[21] Убю.

§ 2. Патафизическая Эра начинается 8 сентября 1873 года, в дальнейшем эта дата обозначена как 1 число месяца Абсолю, 1 года П. Э. (патафизической эры), и за ней следуют в установленном порядке тринадцать месяцев (двенадцать по 28 дней и один состоит из 29 дней) Патафизического Календаря, а именно: Абсолю, А-га, Ас, Сабль, Десервелаж, Гюльз, Педаль, Клинамен, Палотен, Мердр, Жидуй (29 дней), Татан, Фалле.

СТАТЬЯ 13 – § уникальный. «А-га» (Горбозад).

И да будут Статуты Коллежа ’патафизики восстановлены.

Из Черкесии, в 1 день месяца десервелажа года LXXVI, П. Э.

Вице-Куратор-Основатель Сандомир

По тайному соглашению и для совместного подписания:

Генеральный Проведитор: Мелани Ле Плюме.

Генеральный Примыкающий и Рогаторский Проведитор: Ж.‑Юг Сенмон.

Сменяемый Модератор (временный) Корпуса Сатрапов: Октав Вотка. (Sandomir 1995 [1948], 39–44)

Другими важнейшими итогами первого Магистерства стали публикации – прекрасно выполненная “Viridis Candela” и другие издания для внутреннего использования. Среди них были многие ранее не опубликованные тексты Альфонса Алле, Гийома Аполлинера, Антонена Арто, Артюра Кравана, Шарля Кро, Рене Домаля, Марселины Деборд-Вальмор, Леон-Поля Фарга, Андре Жида, Макса Жакоба, Джеймса Джойса, Пьера Луи, Жака Превера, Раймона Кено, Артюра Рембо, Жака Риго, Эрика Сати, Жюльена Торма, Поля Валери и Бориса Виана.

Все эти публикации способствовали внедрению понятия patacessor: это некто, осознанно или неосознанно бывший патафизическим avant la lettre (хотя самому слову «патацессор» потребовалось время, чтобы войти в обиход). В них также содержались как исторические сведения, так и критические обзоры сочинений писателей, имевших значимость для Жарри, хотя стоит подчеркнуть, что Коллеж никогда не был «Обществом Жарри». Общество друзей Альфреда Жарри функционирует как отдельная организация, хотя, признаем, среди её членов есть несколько ведущих патафизиков. Оно было образовано в 1979 году и до сегодняшнего дня продолжает издавать свой вестник “L’Étoile-Absinthe”. Внутренние публикации Коллежа распространялись в различных форматах и оформлении, например: “Collection Q” (произносится как cul – «кю», что означает «задница»), каждый выпуск которого имел разную форму (трапеции, параллелограмма и т. д.); “Petit Théâtre” Рене Домаля и Рожера Гильбер-Леконта, который можно было раскрыть, только надев перчатки из свиной кожи; “Monolo” Жана Ферри, набранный специально для чтения лёжа.

Название “Viridis Candela” используется как общее для научной периодики Коллежа, сгруппированной по сериям “Cahiers”, “Dossiers”, “Subsidia” и так далее. Каждый выпуск из первой серии – “Cahiers” был построен вокруг центральной темы, но помимо этого включал раздел объявлений и отчётов о деятельности Коллежа. Временами номера выглядели как приходские вестники в своей интимности и проповедческом духе, а бывало, преступали эту приходскую ограниченность и достигали уровня превосходной философии. Если рассматривать эти выпуски в целом, они представляют незаменимое собрание литературных и критических документов.

Cahier 1 (6 апреля 1950). «Коллеж и его задачи». Включает инаугурационное разглагольствование и отрывок из работы «Жарри и ’патафизика» Сенмона.

Cahier 2 (22 сентября 1950). «Практический комментарий в помощь конструктору машины времени». Этот важный текст Жарри не вошёл в его изданное собрание сочинений, поэтому публикация в этом номере стала первой.

Cahier 3–4 (27 октября 1950). «Проблема Убю». Вторичные источники по Убю.

Cahier 5–6 (13 апреля 1952). «’Патафизика в эпоху символизма». Редкие тексты современников Жарри, предваряемые очерком Мелани Ле Плюме о воображаемой выставке символизма.

Cahier 7 (4 сентября 1952). «Приношение Жюльену Торма». Также впервые опубликована «Лысая певица» Эжена Ионеско и страница из «Поминок по Финнегану».

Cahier 8–9 (25 декабря 1952). «О мистическом мышлении». Тексты Жарри, Торма, Домаля, Макса Жакоба, Ионеско и других, предварённые Отступлением Его Великолепия, Вице-Куратора-Основателя.

Cahier 10 (6 апреля 1953). «Тетрадь Жарри». Каталог «Экспожарризиции» – выставки, организованной в Галерее Жана Луаза.

Cahier 11 (11 июня 1953). «О мудрости наций». Письма Бориса Виана к Его Великолепию Сандомиру с приложением текстов Превера и других.

Cahier 12 (29 сентября 1953). «Задание на каникулы». Ранее неопубликованные тексты Алле, Жарри и других.

Cahier 13–14 (15 января 1954). «Патафизик Рабле». Сочинения членов Коллежа о Рабле.

Cahier 15 (14 апреля 1954). «Жарри пантагрюэлист». Рабле в творчестве Жарри.

Cahier 16 (8 сентября 1954). «Трактат о патаграммах Рене Домаля». Также в этом номере глумливые анаграммы имени Андре Бретона, написанные членами Коллежа.

Cahier 17–18 (20 октября 1954). «Столетие Алле – Рембо». Эта подборка сочинений обусловлена тем, что оба писателя родились в один день.

Cahier 19 (25 марта 1955). «Наступит будущее или нет». Обзор работ Коллежа ко времени публикации. Количество членов Коллежа превысило 300.

Cahier 20 (29 июня 1955). «Дополнение к тетради Убю». Включает несколько исследований об «Убю» и не публиковавшийся ранее текст Жарри: «Онезим».

Cahier 21 (22 декабря 1955). «О морали». Тексты на темы казуистики, сюрреалистской искренности, честности и прочих моральных прозрений.

Cahier 22–23 (12 мая 1956). «Навигация Фаустролля». Критические комментарии к «Фаустроллю».

Cahier 24 (7 сентября 1956). «Марселина Деборд-Вальмор». Издание «Проповеди маленьких поляков». Этот нравоучительный текст Марселины Деборд-Вальмор входит в список «равных книг» в «Фаустролле», здесь он был размещён, поскольку отдельное издание было невозможно достать.

Cahier 25 (31 декабря 1956). «О сущности слова “Некто” и языке». О языке как отправной (и конечной) точке всех аберраций (Collège de ’Pataphysique 1950–1956).

Следует также сказать о важной «Экспожарризиции», устроенной в 1953 году в галерее Жана Луаза, гигантской научной выставке из 533 разных фрагментов произведений, включавшей манускрипты, письма, первые издания и многочисленные тексты Жарри и других.

10 мая 1957 года Сандомир скончался, его последними словами были: «Что это шумит?» По словам Жана Польана, редактора “Nouvelle Revue Française”, прискорбность этого «смягчалась подозрениями о том, что доктора Сандомира вообще никогда не существовало». Вознегодовав, Коллеж в ответ провозгласил, что «Жана Польана не существует» и в подтверждение сего распространил по всему свету открытки, которые затем были посланы (удручённому?) Польану из Рима, Лондона, Брюсселя, Женевы, Франкфурта, Москвы, Багдада, Калькутты, Пондишерри, Остина (штат Техас), Сингапура, Гонконга, Брисбена, Чикаго, Сан-Франциско, Каракаса, Боготы, Рио‑де-Жанейро, Буэнос-Айреса, Сенегала, Конакри, Аддис-Абебы и из многих уголков Франции. В этот же год Коллеж ’патафизики запустил кампанию, требуя официально признать себя Общественной бесполезностью.

Оставшиеся два номера “Cahiers” вышли после смерти Сандомира, им предшествовал том из “Collection Q” Жана-Юга Сенмона, озаглавленный «Букет». Книга, казалось, прослеживала его начинающееся падение в безумие, включая бред про марсиан, национальную лотерею и насекомых. Сенмон вскоре вышел из Коллежа и впоследствии оказался пациентом психбольницы.

В “Cahier” № 26–27 «Пятидесятилетие со дня смерти Жарри» (26 мая 1957) вошли материалы, посвящённые 50‑летней годовщине смерти Жарри. Этот 128‑страничный выпуск напоминал о каждом годе жизни писателя сочинениями Франсуа Лалу, Франк-Ноэна, Превера, Торма, Бальзака, Рене Кревеля, Жана Ферри, Стефана Темерсона, Мишеля Лейриса, Сюлли-Прюдома, а также фотографиями Артюра Кравана. Эта подборка была подготовлена Сенмоном, Морисом Сайе, Анри Буше, Паскалем Пиа, Франсуа Карадеком, Жоржем Петифо, Николаем Каменевым, Клодом Эрну, Люком Этьеном и Мари-Луизой Олар.

“Cahier” № 28 «Отбеливание» (8 сентября 1957) состоял из квитанции Жарри на отданное в прачечную бельё и краткого анонса: «С целью полномасштабно отметить 50‑ю годовщину Исчезновения Альфреда Жарри, Коллеж ’патафизики сим объявляет о прекращении всей своей общественной деятельности». Это шокирующее объявление стало кульминацией таинственного эпизода в конфликте, обычно именуемом «делом Плома». Вероятно, фракцией, возглавлявшейся вышеупомянутым Датарием Вивьеном Пломом, были предприняты шаги для захвата власти в Коллеже. Предполагавшийся переворот был, по‑видимому, спровоцирован смертью Сатрапа П. Лие и других в этот же период, а также помутнением рассудка Сенмона. В любом случае, результатом стала внезапная отставка Плома, Мовуазена и некоторых других, и последующее назначение (Сандомиром, со своего смертного одра) новой когорты Проведиторов, Сатрапов и Регентов.

В последующие за делом Плома и смертью Сандомира два года, обычно называемые Первым магистериальным междуцарствием, Коллеж был вынужден провести внутреннюю реорганизацию. Первым шагом в этом направлении стал «Отчёт для Корпуса Проведиторов», написанный Николаем Николаевичем Каменевым, в котором автор обращался к «некоторым историческим проблемам, касающимся ’патафизической деятельности в связи с 50‑летием смерти Жарри». Это, по сути, был марксистский (в духе Карла Маркса, а не братьев Маркс) анализ Коллежа, яростно критиковавший «сенмонизм» как пример «культа личности». Автор рекомендовал Коллежу «стать институтом, полагающимся на коллективную ответственность», и избегать «реакционного субъективизма и неосознанной патафизики как в экономико-административной инфраструктуре, так и в неизбежно вытекающей из неё идеологии».

В 1959 году вышло собрание сочинений Сандомира, “Opus Pataphysiqum”, а также книга Роджера Шаттака «Годы банкетов». Для наблюдения за назначением нового Вице-Куратора был сформирован «Комитет Десяти», причём Раймон Кено был избран «Единственным Электором»; он, в свою очередь, после тайного голосования стал ответственным за назначение Барона Молле. Был ли «культ личности» искоренён в результате этого процесса или нет, но в любом случае возникло явное ощущение перехода и смены тональности, как в публикациях, так и в образе действий Коллежа. Следующий фрагмент из «Завещания» Сандомира в некотором смысле ставит точку на изначальном видении Коллежа, хотя многие из его идей продолжали быть ориентиром, которому должно следовать.

ИРЕНЕ-ЛУИ САНДОМИР. «ОТРЫВОК ИЗ ЗАВЕЩАНИЯ ДОКТОРА И.‑Л. САНДОМИРА» (1956)

[…] Мир – это гигантская аберрация, которая, сверх того и повсеместно, основывается на бесконечности других аберраций. Что бы мы ни говорили о нём, это фикция фикции. Наивность человечества (ещё одно блуждание ума) назвала Разумом то, что является только одной возможностью (среди прочих) выявить несоразмерность этой супераберрации и открыть, что она не единственная и не множественная, но неоднозначно многоцветная и сверкающая. Наименьшие из её неисчислимых рефлексий, самые упрощённые из мифов или самые гениальные из догадок, едва только они становятся возможными, получают полное право располагаться на том же уровне, что и эта высшая и гиперстатическая супераберрация. Патафизика включает в себя все бесконечные множества.

Таким образом, разницы между различными умами, как в их устройстве, так и в их степени, не больше, чем между продуктами их деятельности, или даже между одним предметом и другим. Для Совершенного Патафизика самое банальное граффити равно по своей ценности совершеннейшей книге, даже самим «Деяниям и суждениям доктора Фаустролля», и простейшая заурядная кастрюля равна «Рождеству» Альтдорфера. Кто из нас осмелится назвать себя достигшим такой степени прозрения? Таков, тем не менее, постулат Патафизической Равнозначности, на основании которого миры миров и эрзац-духовные отбросы незаметно находят своё вращающееся основание, в точности как гиппоксилоловый цикл свою ось вращения. Тогда, хотя демократия или демофилия для него – лишь одна из фантазий в ряду прочих, – патафизик, несомненно, является бесспорным обладателем абсолютного рекорда в демократии: безо всякого усилия он побеждает эгалитаристов на их собственном поле. Факт в том, что он ничего не отрицает; он превыше всего этого – здесь, как и во всём остальном. Он здесь не для того, чтобы покончить с чем‑либо, но чтобы включить его в нечто большее.

Такой подход может показаться скандальным тем, кто очарован догмами прошлого или настоящего и не ведает своей природы. Без сомнения, такой подход покажется негативным – и отрицающим «Науку» и «Искусство». Тем не менее это, как и всё остальное, только видимость. Нет никого позитивнее патафизика: полного решимости всё расставлять по местам и всё извлекать с одинаковой благожелательностью. «Всё суть плоды, что твои времена года, о Природа, предлагают мне». В нём нет и намёка на враждебность. Он ничего не имеет против того, что люди вульгарные называют бредом или безумством, но и не осуждает то, что люди умные определяют как глупость. В глупости он видит столько же, сколько в уме или мудрости: ибо в жизни такое безрассудство для многих является вполне достаточным основанием для существования и, в частности, подходящей оправой для их мыслительных процессов. Он даже не видит разницы между своим подходом и подходом масс: он называет это ’патафизикой, одаряя себя лишь привилегией писать этот скромный апостроф, рекомендованный ещё Жарри⁷⁰, значение и использование которого было столь высоконаучно определено нашим Коллежем.

И если кто‑то заявит об эффективности «Науки» – термина, обычно использующегося для её технических «достижений», – патафизик, безусловно, не будет отвергать такое утверждение. Но он подвергнет его определённой проверке, проверке столь важной, что часть снова будет равна целому. Вы часто можете наблюдать, как эта так называемая «объективная наука» в самом деле влияет (или производит некий эффект) на так называемую «реальность». Тем не менее открываются факты того, что эта «реальность» является по сути аберрацией, а успех «науки» далеко не всегда стыкуется с её первоначальным обоснованием (к примеру, реакция с запаздыванием на тридцать лет). Не меньшей правдой будет сказать, что воображаемые решения настолько же действенны, как и предположительно реальные решения. Эти воображаемые решения влияют на события. Они влияют на людей. И порой куда более значимо. А прежде всего они влияют на сами идеи так называемой объективной науки, черпающие свою силу из такого мотивирования. Среднестатистический наблюдатель может быстро установить, что учёные наших дней, как только подходят к общим утверждениям, то всего лишь копируют – обычно математическим путём – теории древней метафизики: и причём самые дичайшие из них. И если наш средний наблюдатель оставит такие широкоформатные умозаключения и перейдёт к детальному рассмотрению фактов, то он непременно установит, что идентифицирование на астрофотографии по миллиметрам траектории спиральной туманности включает в себя такое непомерное множество самых шатких метафизических утверждений, что без ’патафизики провозглашение «Наукой» собственной позитивности и объективности способно привести его в отчаяние. На самом деле ясно, что эта способность к самовозвеличиванию и возможность обеспечить пищу для ума зависит исключительно от скорости почкования Воображаемых Решений.

Но мы окажемся неправы, если, идя на уступку современным мифам, будем впадать в транс перед «наукой». Такая мнимая «Наука» – не Наука, если она так невежественна и падка на самообман. Она также не может быть ни наукой «реального», будучи неспособной «отличать» его в любом смысле, ни наукой самосознания. Она может достичь этого лишь вливаясь в ’патафизику, которая, уже в силу своей безграничности и способности к самокритике, имеет право принять на себя имя Науки. […]

15 Аса 84 г. (17 ноября 1956 г. vulg.) на высочайшем праздновании Навигации доктора Фаустролля (Sandomir 1960b [1956], 178–180).