Мальчик был легче, чем должен был быть.

Слишком лёгкий для семи лет. Кости под тонкой рубахой, впалые щёки, сухие губы. Лицо серое, будто из него уже начали вымывать жизнь. И эти маленькие зелёные листочки у висков — нежные, почти красивые, если забыть, что они росли из детской кожи.

Я прижала пальцы к его шее.

Пульс был.

Слабый, неровный, но был.

— Имя? — спросила я.

Староста смотрел на меня так, словно не понял вопроса.

— Что?

— Как его зовут?

— Данко.

— Данко, — сказала я громко, наклоняясь к мальчику. — Слышишь меня? Я Ева. Я врач. Я сейчас буду тебе помогать.

В толпе кто-то всхлипнул.

Староста сжал кулаки.

— Он не слышит. Уже второй день.

— Вы не знаете, слышит он или нет. Поэтому говорим так, будто слышит.

Я оглянулась.

Площадь заставы была маленькой, вытоптанной, окружённой домами с покосившимися крышами. Людей — около трёх десятков. Почти все взрослые. Детей я не видела.

И это было плохим знаком.

Очень плохим.

— Где остальные больные?

Никто не ответил.

Мира подошла ближе, прижимая к груди куклу.

— В башне.

Северин резко повернулся к ней.

— Внутри?

Девочка кивнула.

— Она пустила только детей. Сказала, взрослые испортят лечение.

— Башня сказала? — уточнила я.

Мира кивнула снова.

Отлично.

У нас появилась говорящая башня с сомнительными медицинскими рекомендациями.

В моей прежней жизни я бы написала жалобу в департамент. Здесь, видимо, придётся разговаривать лично.

— Сколько детей внутри?

— Девять, — ответил староста. — Было одиннадцать. Двое ушли ночью.

— Куда?

Он посмотрел на башню.

— К воротам под корнями.

Северин выругался.

Очень тихо.

Но я услышала.

— Что за ворота?

— Старый проход к детским залам Арвенна, — сказал он. — Если дети хранителей слышали лес слишком сильно, их уводили туда на обучение. Или на изоляцию.

— На изоляцию от чего?

Он не ответил.

Конечно.

Потом. Все важные ответы в этом мире выдавались потом, желательно после того, как кто-нибудь успеет умереть.

— Мне нужна чистая комната, вода, огонь и все больные дети, которых можно вынести, — сказала я.

Староста побледнел.

— Башня не отдаст.

— Значит, будем уговаривать.

— Хозяйка, вы не понимаете. Она закрылась. Мы пытались. Двери нет.

Я посмотрела на башню.

Она стояла в центре заставы, вросшая в огромное дерево. Камень и кора переплетались так плотно, что трудно было понять, где заканчивается строение и начинается ствол. Окон почти не было. Только узкие щели, из которых сочился зелёный свет.

У основания действительно не было двери.

Просто гладкая стена из коры и камня.

— Северин, Данко нужно положить. Быстро.

Он уже расстилал плащ на крыльце ближайшего дома.

Я уложила мальчика, открыла сумку, достала мох-стерильник, флягу, чистую ткань. Листочки у висков дрожали при каждом его вдохе. На шее чёрные прожилки шли от ключицы к челюсти, но вокруг них проступала зелень.

Не просто заражение.

Смешанная реакция.

Организм мальчика и лес боролись за него одновременно. Только делали это так грубо, что могли убить.

— Данко не умирает от леса, — сказала я.

Староста шумно вдохнул.

— Что?

— Лес пытается его удержать живым. Видите листья? Это не гниль.

— Но дети, у которых появлялись листья, потом уходили.

— Потому что их кто-то звал.

Я посмотрела на башню.

Зелёный свет в щелях дрогнул.

— И не факт, что это был лес.

Северин опустился рядом.

— Что делать?

— Сначала снизить жар и остановить распространение чёрных прожилок. Потом понять, как вытащить остальных.

Я смочила ткань водой, протёрла лицо Данко, шею, руки. Мох приложила к месту, где чёрные линии были ярче всего — у ключицы.

Мох почернел по краям.

А в центре остался зелёным.

— Что это значит? — спросила Мира.

Она стояла рядом, не мигая.

— Что он ещё борется.

Девочка сжала куклу так, что побелели пальцы.

— Он мой брат.

Я на секунду закрыла глаза.

Конечно.

— Тогда помогай. Сиди рядом и говори с ним. Спокойно. Рассказывай, что я делаю. Не плачь ему в ухо. Плач забирает силы у тех, кто и так боится.

Мира быстро кивнула и опустилась возле брата.

— Данко, это хозяйка. Она сердитая, но хорошая. Она сказала, ты борешься.

Северин тихо сказал:

— Сердитая, но хорошая.

— Не комментируй.

— Я запоминаю официальные титулы.

Я достала из сумки маленькую флягу с живой водой, которую Матвей всё-таки сунул мне перед выходом. Вода светилась едва заметно.

Северин сразу напрягся.

— Ева.

— Знаю. Капля.

— Меньше.

— Полкапли не бывает.

— У тебя бывает всё.

Он был прав, что раздражало.

Я смочила кончик чистой ткани живой водой и коснулась губ Данко. Не дала пить. Только увлажнила.

Тело мальчика выгнулось.

Мира вскрикнула.

— Держи его руку, — сказала я.

Чёрные линии на шее ожили, как черви под кожей. Листочки у висков раскрылись шире. Данко резко вдохнул, но глаза не открыл.

Я положила ладонь ему на грудь.

И увидела.

Не так ясно, как в Нижней чаше, но достаточно.

Внутри мальчика была не одна чёрная нить. Их было несколько. Они тянулись не из раны и не из артефакта. Они шли откуда-то снаружи — тонкие, звенящие, как струны.

К башне.

Я подняла голову.

Башня смотрела на нас.

Я не видела глаз, но чувствовала взгляд.

— Она держит их, — сказала я.

Староста побледнел.

— Башня защищает детей.

— Нет. Она их подключила.

Северин мрачно кивнул.

— Детские заставы умели связывать учеников с лесом.

— Кто управлял связью?

— Наставник.

— А если наставника нет?

Он посмотрел на башню.

— Тогда сама башня.

Я выругалась.

Не очень громко, но Мира услышала и округлила глаза.

— Извини, — сказала я. — Это врачебное.

Северин кашлянул.

— Врачебное?

— Да. Помогает не бить стены головой.

Данко застонал.

Его губы дрогнули.

— Не… ворота…

Мира всхлипнула.

— Данко!

Я наклонилась ближе.

— Какие ворота? Кто зовёт?

Мальчик с трудом открыл глаза.

Зрачки были слишком тёмными. Почти чёрными. Но в глубине ещё оставался живой карий цвет.

— Там… дети… говорят… что не больно…

— Кто говорит?

— Башня… и чёрная госпожа…

Северин встал.

— Летиция успела войти в связь.

— Значит, башня заражена, — сказала я.

Староста шагнул назад, как от удара.

— Нет. Башня хранит нас. Она кормила нас водой. Прятала от зверей. Без неё мы бы умерли.

— Больной орган тоже раньше мог работать нормально, — ответила я. — Это не значит, что его не надо лечить.

Староста смотрел на меня с отчаянием.

— Если вы сломаете башню, застава погибнет.

— Я не собираюсь ломать. Я собираюсь поставить диагноз.

Я поднялась.

Ноги тут же напомнили, что я ещё не восстановилась. Северин заметил и оказался рядом, но я удержалась сама.

— Мира, остаёшься с Данко. Если он начнёт вставать, кричишь. Если кожа станет холодной или он перестанет отвечать — кричишь ещё громче.

— Я могу кричать очень громко, — серьёзно сказала она.

— Верю.

Я пошла к башне.

Северин рядом.

Взрослые расступались. Некоторые смотрели с надеждой. Некоторые — с подозрением. Одна женщина тихо прошептала:

— Не отдавайте их лесу…

Я остановилась.

— Я не отдаю детей никому.

У основания башни воздух был холоднее.

Камень под корой пульсировал. Чёрные прожилки шли по нему тонкими трещинами, но между ними всё ещё светилась зелень. Как у Данко.

Смешанное поражение.

Башня не была врагом полностью.

Её захватили.

Я положила ладонь на стену.

Северин схватил меня за запястье.

— Осторожно.

— Это уже почти нежность?

— Это почти паника.

Я хотела ответить, но башня заговорила.

Не вслух.

Внутри головы.

Взрослым вход запрещён. Дети слышат чище. Дети идут глубже. Дети откроют ворота.

Я стиснула зубы.

— Я врач. Мне вход разрешён.

Взрослые лгут. Взрослые закрыли город. Взрослые заперли плач.

— Возможно. Но дети не должны платить за взрослых.

Башня дрогнула.

Внутри неё кто-то заплакал.

Сразу несколько голосов.

Детских.

Слабых.

— Помогите…

Северин резко подался вперёд.

— Я слышу.

— Я тоже.

— Она открывается?

— Нет. Спорит.

Я прижала вторую ладонь к стене.

Боль ударила в руки. Чёрные нити попытались впиться в кожу, но кулон на груди вспыхнул, и они отпрянули.

— Слушай меня, — сказала я башне. — Ты была создана защищать детей. Сейчас через тебя их ведут к воротам. Это не защита. Это симптом.

Дети должны открыть. Так велит сердце.

— Нет. Так велит гниль.

Сердце зовёт.

— Сердце в карантине.

На мгновение всё замерло.

Даже листья над нами перестали шептать.

Потом башня издала звук, похожий на стон.

В коре передо мной появилась трещина.

Узкая.

Недостаточная, чтобы войти.

Но достаточная, чтобы я увидела внутри темноту и зелёные ступени, уходящие вверх.

Один взрослый. Один.

Северин сразу сказал:

— Я иду.

Башня ответила так резко, что я вздрогнула.

Не ты, кровь короля.

Северин побледнел.

Я посмотрела на него.

— Значит, я.

— Нет.

— Снова?

— Это ловушка.

— Конечно. Но дети внутри.

Он шагнул ближе.

— Ева, если дверь закроется, я не смогу войти.

— Тогда стой снаружи и не давай никому геройствовать.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Мы смотрели друг на друга.

Вокруг молчала застава.

Мира тихо звала Данко по имени.

Башня ждала.

Северин снял с пояса нож и протянул мне.

— Возьми.

— Я не умею.

— Тогда хотя бы выгляди опасно.

Я взяла нож.

Рукоять была тёплой от его руки.

— Спасибо.

— Если она не выпустит тебя…

— Выпустит.

— Ты не знаешь.

— Нет. Но если я начну перечислять всё, чего не знаю, дети вырастут прямо там.

Он хотел возразить.

Не стал.

Только коснулся пальцами моего запястья — быстро, почти незаметно.

— Зови.

— Услышишь?

— Я постараюсь.

Я вошла в трещину.

Внутри пахло пылью, водой и детской лихорадкой.

Стена за спиной сомкнулась.

Свет исчез.

И сразу, в темноте, раздался голос Летиции:

— Какая хорошая девочка. Всегда идёшь туда, где плачут.

Я сжала нож.

— А вы всё прячетесь там, где болеют дети.

Она рассмеялась.

Вверху вспыхнул зелёный свет.

Я увидела винтовую лестницу.

На каждой ступени сидели дети.

Бледные.

Молчаливые.

С чёрными прожилками на руках.

И все они смотрели на меня.