ГЛАВА 20

ГЛАВА 20

Мирослава

Я закрыла дверь номера и сразу прислонилась к ней спиной.

Не из киношной слабости. Не потому что у меня подкосились ноги. А потому что телу иногда нужен любой твердый предмет, чтобы не разлететься на молекулы от того, что только что не случилось — и именно поэтому продолжает происходить внутри.

В коридоре остался Максим.

За дверью — тишина. Толстый ковер. Мягкий свет. Номер, в котором слишком много воздуха и слишком мало спасительных бытовых мелочей. Не было детей, чьих-то носков на полу, кружки с недопитым чаем, открытой тетради, голосов. Только я. Большая кровать. Плотные шторы. Мини-бар. И мое отражение в зеркале напротив — женщина в сером костюме, с выбившимися волосами, с лихорадочно блестящими глазами и лицом человека, который только что чудом не шагнул в огонь добровольно.

Я оттолкнулась от двери и прошла вглубь номера медленно, будто любое резкое движение могло сломать ту тонкую, опасную конструкцию, на которой я сейчас держалась.

“Максим, не надо.”

“Чего именно не надо?”

“Делать вид, что между нами ничего нет...”

Господи.

Я действительно это сказала.

Не намеком. Не шуткой. Не взглядом, который можно потом списать на игру света.

Сказала.

Вслух.

В гостиничном коридоре.

Своему начальнику.

Мужчине, от одного присутствия которого у меня последние недели воздух в легких ведет себя так, будто это не кислород, а опасная роскошь.

Я села на край кровати, не раздеваясь, и закрыла лицо руками.

Это было безумие.

Нет, не так.

Это было хуже безумия.

Это было взаимное безумие двух взрослых, очень неглупых людей, которые все понимают и потому рискуют сильнее.

Телефон зазвонил так резко, что я вздрогнула всем телом.

Тамара Ильинична.

Я схватила трубку сразу.

— Да?

— Не пугайтесь, — быстро сказала она. — Просто Полина проснулась, плакала, хотела вам голосом пожелать спокойной ночи. Сейчас дам.

Я почувствовала, как что-то внутри мгновенно возвращает меня в нормальную реальность. Резко. До боли.

— Мамочка? — донесся в трубке сонный, всхлипывающий голос Полины. — Ты когда домой?

— Завтра, солнце. Уже завтра.

— А ты точно завтра?

— Точно.

— А ты с кем там?

Вопрос был задан настолько просто, что я почти рассмеялась.

Дети всегда приходят в самую сердцевину.

— С коллегами, малыш.

— С тем дядей, который тебе пишет ночью?

Я застыла.

Господи.

— Что?

— Ну... — Полина сопнула в трубку. — Ты один раз улыбалась на кухне и потом телефон быстро спрятала. Я видела.

Я закрыла глаза.

Даже в пятизвездочном отеле Петербурга, после стратегических переговоров, почти поцелуев и морального самораскопа дети все равно оказываются самой честной инстанцией на свете.

— Поль, это был рабочий вопрос, — сказала я максимально спокойно.

— Угу, — недоверчиво отозвалась она тем особым женским тоном, который у девочек появляется до того, как они научатся читать и который уже означает: “я тебе не совсем верю, но пока маленькая и промолчу”.

— Спи.

— Ты тоже. И пусть дядя тоже спит.

Я фыркнула.

— Хорошо.

Когда разговор закончился, я еще несколько секунд сидела с телефоном в руке и смотрела в темное окно.

Город за стеклом был чужой, влажный, красивый, почти театральный. Петербург вообще умеет выглядеть так, будто все чувства в нем обречены стать чуть трагичнее, чем планировалось.

Я встала, расстегнула пиджак, медленно сняла его и повесила на спинку кресла.

Потом подошла к зеркалу.

И впервые за долгое время посмотрела на себя не как мать, не как бывшую жену, не как специалиста, а просто как на женщину.

Лицо усталое. Да.

Глаза слишком живые. Да.

Рот, который в последнее время чаще сжимается, чем смеется.

Шея, плечи, ключицы — все те части тела, которые мужчина вроде Максима, наверное, замечает сразу и именно потому делает вид, что не замечает вообще.

Я прикоснулась пальцами к собственному отражению, к холодному стеклу.

И вдруг очень ясно поняла одну страшную вещь.

Я хочу, чтобы он меня поцеловал.

Не абстрактно. Не когда-нибудь потом, когда все станет “правильно”. Не в теории.

Сейчас. По-настоящему. Так, чтобы не осталось ни одной живой части меня, которая могла бы потом врать, будто это была просто рабочая химия.

И эта мысль одновременно делала меня счастливой и приводила в ужас.

Потому что хотеть мужчину после того, как тебя годами не хотели по-настоящему, — это почти наркотик. Опасный. Стыдный. Освобождающий.

Я резко отвернулась от зеркала.

Хватит.

Душ. Сон. Утро. Самолет. Москва. Работа. Дети. Реальность.

Все остальное потом. Или никогда.

Но, уже лежа в темноте под гостиничным одеялом, я все равно слышала не шум вентиляции и не редкие звуки из коридора.

Я слышала его голос.

“Идите спать, Мирослава.”

Так говорят только мужчины, которые хотят совсем другое.

---

Утро было хуже.

Потому что ночь хотя бы можно пережить в одиночестве.

А утром тебе приходится снова надевать лицо.

Я вышла в холл ровно в восемь тридцать, собранная, накрашенная, в темно-синем платье и пальто, с ноутбуком и внутренней клятвой не смотреть на него слишком долго.

Максим уже был там.

Свежий. Спокойный. В безупречном темном костюме. С чашкой черного кофе и выражением лица человека, который, по всей видимости, спал как камень и вообще не знает, что такое бессонная ночь из-за собственного же голоса в чужой голове.

Ненавижу мужчин за это мифическое свойство. Даже если знаю, что это миф.

Он поднял на меня глаза.

И я сразу поняла: не спал.

У него было то самое слишком точное утреннее спокойствие, которое бывает у людей, удержавших себя ночью в последний момент и потому теперь особенно тщательно контролирующих каждый жест.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

— Как Полина?

— Уже лучше.

Короткий кивок.

Кофе.

Пауза.

Дистанция.

Все как положено.

Только воздух все равно был другим.

Мы спустились к машине, которая везла нас в аэропорт. Дорога обратно оказалась еще опаснее, чем туда.

Потому что теперь между нами уже был не просто интерес.

Между нами была правда, которую оба назвали.

И теперь молчание в машине не защищало — только подчеркивало.

На полпути в аэропорт Максим вдруг сказал:

— Я вчера был на грани ошибки.

Я медленно повернула голову.

— Что вы имеете в виду?

Он смотрел вперед.

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

Я стиснула пальцы на ремне сумки.

— И зачем вы мне это говорите?

— Потому что не хочу, чтобы вы подумали, будто вам показалось.

У меня внутри все сжалось.

Слишком честно.

Слишком опасно.

Слишком то самое, после чего нормальные женщины должны немедленно отступать, а не сидеть молча, чувствуя, как от одного мужского признания у них под кожей расползается жар.

— И что теперь? — спросила я тихо.

Он ответил не сразу.

Потом сказал:

— Теперь мы ведем себя как взрослые люди.

Я отвернулась к окну.

Да.

Именно этого я и боялась.

Потому что взрослые люди не имеют права на безумие.

Они просто носят его внутри, пока оно не становится частью походки.

---