ГЛАВА 2

ГЛАВА 2

Мирослава

Когда за моей спиной закрылась дверь его кабинета, я поняла, что все это время дышала неправильно.

Слишком коротко. Слишком поверхностно. Как человек, который стоит под водой и делает вид, что ему нормально.

Я дошла до лифта, нажала кнопку и только там позволила себе выдохнуть. Медленно. До конца. Так, что заболели ребра.

Меня трясло.

Не снаружи — внутри. Там, где всегда видно хуже всего.

Максим Ратников оказался именно таким, каким про него говорили. Опасным. Холодным. Слишком собранным. С тем самым типом мужской тишины, от которого хочется или выпрямиться, или сбежать. Он не давил голосом, не играл властью демонстративно, не повышал тон. Но рядом с ним все время было ощущение, что ты стоишь перед человеком, который видит не твою одежду, не резюме и не то, как ты держишься, а точку, где ты можешь треснуть.

Именно поэтому я так боялась этого собеседования.

Не потому, что он мужчина.

Не потому, что красивый.

И даже не потому, что владелец огромной компании, куда мне, по логике моей прошлой жизни, вообще не стоило соваться.

Я боялась, что он посмотрит на меня и сразу поймет: я пришла сюда не только за работой. Я пришла сюда как женщина, которой срочно нужен берег, прежде чем ее окончательно смоет течением.

Но он не дал мне развалиться.

Хуже.

Он заставил меня собраться.

Лифт приехал, двери открылись. Я вошла внутрь, прислонилась затылком к зеркальной стене и закрыла глаза.

Три дня.

Три дня, чтобы доказать, что я не ошибка в собственном резюме. Не “бывшая жена ресторатора”. Не женщина, которую выбросило из жизни, а она теперь в панике хватается за первое попавшееся.

Три дня, чтобы вернуть себе вес.

Телефон в сумке завибрировал.

Егор.

Конечно.

Я смотрела на экран несколько секунд, как смотрят на змею, заползшую в детскую комнату. Слишком знакомую, чтобы испугаться по-настоящему, и слишком опасную, чтобы недооценить.

Сбросила.

Через пять секунд пришло сообщение.

“Ты серьезно решила игнорировать меня?”

Я усмехнулась.

О, да. Вот это уже мой бывший почти-муж. Не “как дети?”, не “ты где?”, не “нам надо поговорить”. Сразу раздраженное, мужское, хозяйское: как это ты смеешь не отвечать?

Следом еще одно:

“Мира, хватит устраивать цирк. Возьми трубку.”

Цирк.

Я вышла из лифта в холл, где пахло дорогим кофе, кондиционированным воздухом и деньгами. Вокруг сновали люди в идеально сидящих костюмах, на шпильках, с ноутбуками, с пропусками на шее, с лицами, у которых есть графики, дедлайны и причины не распадаться на части посреди рабочего дня.

Я тоже хотела такое лицо.

Собранное. Деловое. Спасительное.

Телефон завибрировал снова.

“Я жду тебя вечером дома.”

Я остановилась прямо посреди холла.

Дома.

Интересно, какое именно место он сейчас назвал домом? Ту квартиру, из которой я ушла? Пространство, где он продолжает считать все своим? Или ту модель семьи, в которой я обязана возвращаться после любого унижения, потому что “ну куда ты денешься”?

Мне вдруг стало так спокойно, что даже холодно.

Я открыла диалог и впервые за много дней ответила.

“Я больше не живу у тебя дома, Егор.”

Печатал он мгновенно.

“Не начинай.”

“Я уже закончила.”

Пауза.

Потом:

“Ты не в том положении, чтобы разговаривать со мной в таком тоне.”

Вот это было так в его стиле, что я чуть не рассмеялась вслух.

Не в том положении.

Потому что у меня двое детей.

Потому что я ушла без накопленной финансовой подушки.

Потому что у меня провал в карьере длиной почти в восемь лет.

Потому что, по его расчетам, я должна была быстро испугаться собственной смелости и начать откатываться назад.

Телефон дрогнул в ладони.

Я набрала:

“Ты ошибся. Именно сейчас я впервые в том положении, в котором хочу быть.”

И выключила звук.

Сердце колотилось как безумное. Но это был уже не страх. Скорее — абстинентный синдром после долгой зависимости. Когда ты впервые говоришь “нет” человеку, перед которым слишком долго жила в режиме внутренней стойки смирно.

— Мирослава?

Я обернулась.

Алина Зорина шла ко мне через холл, быстрая, яркая, в светлом брючном костюме и на каблуках такой высоты, будто гравитация лично с ней давно капитулировала. Ее короткие темные волосы были уложены идеально небрежно, губы — яркие, взгляд — цепкий, живой, веселый.

Алина всегда выглядела так, будто умеет побеждать не только на переговорах, но и в погоде.

— Ну? — спросила она еще издалека. — Ты живая?

— Пока да.

— А после Ратникова это уже достижение, — фыркнула она, беря меня под локоть. — Пошли. Кофе. Срочно. У тебя лицо женщины, которая только что обезвредила бомбу зубочисткой.

— Примерно так и было.

Мы свернули в небольшую кофейную зону у панорамных окон. Я отказалась от сладкого, от воды, от всего и взяла только черный кофе.

Горький. Крепкий. Правильный.

— Ну рассказывай, — потребовала Алина. — Он тебя съел, прожевал или пока только попробовал на вкус?

— Он... — Я запнулась, подбирая слово. — Очень опасный.

Алина довольно улыбнулась.

— Добро пожаловать в клуб наблюдательных.

— Нет, я не про это. Не про образ. Не про деньги. Не про “суровый босс”. Он правда опасный. Он слушает так, будто вскрывает. И все время ощущение, что любое слабое место он видит раньше, чем ты сама.

— Видит, — кивнула Алина спокойно. — Именно поэтому я тебя к нему и отправила.

Я оторвалась от чашки.

— Что?

— Мира, тебе не нужна была работа “из жалости”. Ты бы там сдохла через месяц. Тебе нужен был кто-то, кто увидит в тебе не брошенную жену, а ресурс. Даже если будет бесить тебя до зубовного скрежета.

— Он уже бесит.

— Прекрасно. Значит, все идет правильно.

Я покачала головой.

— Иногда мне кажется, что ты ненормальная.

— Иногда? — Алина усмехнулась. — Какая щедрость. Обычно люди понимают это быстрее.

Я сделала еще глоток и наконец почувствовала, что начинаю возвращаться в тело. Сердце все еще колотилось, но уже не так бешено. Пальцы перестали дрожать.

— Он дал мне три дня, — сказала я.

— Ого.

— Это плохо?

— Это интересно. Ратников не любит экспериментировать на дорогих системах. Если дал три дня, значит, ты его зацепила.

Я посмотрела на нее с раздражением.

— Только не начинай.

— А я еще ничего не начала.

— И не надо. Меня не надо ни с кем сводить. Особенно с мужчинами в дорогих костюмах и с глазами профессионального хищника. Мне нужна работа. Только работа. С четким окладом. Лучше с ДМС. И без сердечных катастроф.

Алина медленно подняла ладони.

— Ладно, ладно. Я молчу. — Потом усмехнулась. — Но, между нами, это смешно. Ты говоришь о нем так, будто уже чувствуешь температуру воздуха, когда он входит в комнату.

Я сжала чашку сильнее, чем стоило.

— Алина.

— Молчу.

Я отвернулась к окну.

Москва внизу была огромной, серой, сияющей и абсолютно равнодушной. По реке скользил экскурсионный теплоход, где-то блестели стеклянные фасады, люди бежали по делам, машины собирались в плотный живой поток. Город вообще никогда не останавливается из-за того, что одна женщина наконец ушла от мужа и теперь пытается понять, где у нее снова взять опору.

И это, наверное, даже хорошо.

Потому что когда мир не падает вместе с тобой, у тебя появляется шанс подняться.

— Дети как? — тихо спросила Алина уже без своего обычного стеба.

Вот за это я ее и любила.

За то, что она умела быть резкой, шумной, язвительной — и при этом в нужный момент выключать весь блеск и задавать единственный правильный вопрос.

— Матвей держится, — ответила я. — Чересчур взросло. Это меня пугает. А Поля... Поля просто все время спрашивает, когда мы вернемся домой.

Алина сжала губы.

— Господи.

— Я не знаю, что ей отвечать. Потому что новое место — не дом. Пока нет. Это квартира с белыми стенами, чужой мебелью и детскими зубными щетками в стакане, который я купила в супермаркете в панике. Там все еще пахнет не нами. И каждый вечер я делаю вид, что это приключение. А сама ночью лежу и думаю: если у меня не получится с работой, что дальше?

— Получится, — отрезала Алина.

— А если нет?

— Мирослава, посмотри на меня.

Я повернулась.

— Ты восемь лет не работала в поле, — сказала она. — Но твои мозги никуда не делись. Твоя злость никуда не делась. Твое достоинство, кстати, тоже не сдохло, хотя некоторым очень хотелось его закопать. Так что слушай меня внимательно: ты не падаешь. Ты разгоняешься.

У меня защипало в глазах.

Проклятье.

Я ненавижу плакать в общественных местах. Особенно в башне, где даже стекло выглядит дисциплинированнее, чем моя личная жизнь.

— Не смей, — предупредила Алина, увидев мои глаза. — Только не здесь. У меня сейчас тоже потечет тушь, и я буду тебя ненавидеть.

Я фыркнула сквозь слезы.

— Ты отвратительная подруга.

— Зато эффективная.

Телефон на столе снова завибрировал. Не Егор.

Няня.

У меня мгновенно ушла вся мягкость.

— Да? — ответила я сразу.

— Мирослава Сергеевна, здравствуйте, — заторопилась Тамара Ильинична. — Не пугайтесь, все в порядке, просто Матвей в школе подрался.

У меня остановилось сердце.

— Что?

— Не сильно. Правда. Но вас попросили подъехать. Там мальчик... что-то сказал про вас с отцом, и Матвей...

Дальше я уже почти не слушала.

Все внутри оборвалось и собралось заново в одну точку.

Мой сын.

Мой тихий, взрослый, слишком понимающий сын подрался в школе.

Из-за нас.

Из-за того, что мы, взрослые, как обычно, сделали из своей боли открытую рану, а дети первыми пошли по осколкам.

— Я еду, — сказала я и отключилась.

— Что случилось? — резко спросила Алина.

Я уже вставала.

— Матвей подрался в школе.

— Черт.

— Мне надо ехать.

— Езжай. — Она тоже поднялась. — Если что-то нужно — звони. Если нужно будет забрать Полю, найти юриста, закопать Егора или купить тебе еды на неделю — звони.

— Спасибо.

Я шла к выходу быстро, почти бегом, и внутри у меня снова все кипело.

Не страхом. Нет.

Яростью.

Потому что можно выдержать предательство. Можно выдержать унижение. Можно пережить развод, пустую квартиру, чужие взгляды, страх за деньги.

Но когда твой ребенок начинает драться из-за того, что взрослые не сумели развестись достойно, — это уже не просто боль.

Это война.

И, спускаясь в лифте на первый этаж, я впервые за долгое время подумала не о том, как выжить.

А о том, как выиграть.

---