ГЛАВА 18

ГЛАВА 18

Мирослава

О деловой поездке Максим сообщил так, будто речь шла о замене бумаги в принтере.

— Во вторник едем в Петербург. Утром туда, вечером обратно, если не затянется. Подготовьте к десяти три сценария по региональному входу. И, пожалуйста, без жалости к чужим иллюзиям.

Я сидела напротив, делая пометки, и на слове “едем” моя рука на секунду замерла.

Едем.

Вместе.

В другой город.

На целый день.

Я подняла глаза.

— Только мы?

— Если вас это пугает, могу взять еще шестерых, — сухо ответил он.

— Меня пугают не поездки, Максим Андреевич. Меня пугают только плохие модели и тупые люди.

Угол его рта дрогнул.

— Тогда вы в безопасности. Модели там плохие, но люди хотя бы полезные.

Вышла из кабинета я с идеальной прямой спиной, а до своего стола дошла уже с четким осознанием: неделя обречена.

Потому что можно сколько угодно разговаривать с собой по-взрослому, строить границы, напоминать себе, что ты мать, аналитик и женщина в процессе развода, а не студентка с романтическим бредом в голове.

Но от одного факта совместной поездки с мужчиной, который тебе опасно нравится, тело все равно предательски становится внимательнее к каждой детали.

Во вторник я проснулась еще до будильника.

Выбор одежды занял пятнадцать мучительных минут и отдельную порцию злости на себя.

Потому что я честно пыталась убедить себя, что мне все равно.

А потом дважды переоделась.

В итоге выбрала темно-серый брючный костюм и тонкую молочную водолазку. Волосы собрала ниже, чем обычно. Макияж — спокойный, почти рабочий. Никакой яркой помады. Никаких случайных намеков. Ничего такого, что можно было бы назвать желанием понравиться.

И, конечно, именно это желание все равно сидело где-то внутри занозой.

Максим ждал у машины.

Черное авто, водитель, раннее утро, сырой воздух, Москва еще толком не проснулась. Он стоял у открытой задней двери, в темном пальто и перчатках, с папкой в руке, и выглядел как человек, которого вообще не касается человеческая неустойчивость.

Меня — касалась. Целиком.

— Доброе утро, — сказала я, подходя.

— Доброе. Вы вовремя.

— Я умею удивлять.

— Редкий талант для людей.

Я села в машину. Он — рядом.

И с этой секунды весь мой внутренний самоконтроль превратился в натянутую струну.

Мы ехали в аэропорт в полутьме. Водитель вел мягко, по-утреннему быстро. Максим просматривал документы. Я тоже открыла планшет, но первые десять минут видела не буквы, а линию его руки рядом, темную ткань пальто, движение пальцев по экрану, профиль, резкий и слишком спокойный для мужчины, с которым у меня внутри происходило столько лишнего.

— Вы сегодня очень тихая, — сказал он, не отрываясь от бумаг.

— А обычно слишком громкая?

— Обычно вы спорите уже на втором абзаце.

— Дайте мне повод.

Он повернул ко мне голову.

— Вы нервничаете.

Не вопрос.

Опять проклятая его манера.

— Вам нравится ставить диагнозы без запроса?

— Только если пациент очевиден.

Я вдохнула медленно.

— Да, нервничаю. Потому что это важная поездка.

— Ложь номер два за утро.

Я повернулась к окну.

Мокрая, еще сонная Москва тянулась вдоль дороги. Серые дома, редкие прохожие, первые автобусы. Очень хотелось сказать: “Да, я нервничаю, потому что оказаться с вами вдвоем в машине на несколько часов — это плохая идея для моей психики”.

Но я, к счастью, все еще была в своем уме.

— Сколько у нас времени на встречу? — спросила я вместо этого.

— Столько, сколько потребуется. Если партнеры не начнут продавать нам воздух под видом стратегии, закончим быстро.

— А если начнут?

— Тогда вы получите удовольствие. Вы же любите интеллектуальные казни.

Я все-таки посмотрела на него.

— А вы?

— Я люблю результат.

— Это очень одинокая формулировка.

Он замолчал.

Вот теперь — попала я.

Несколько секунд в машине было тихо, только шины шуршали по мокрому асфальту.

Потом он сказал, не глядя на меня:

— Лучше одинокий результат, чем громкая катастрофа.

Я ничего не ответила.

Потому что в этом коротком предложении снова было слишком много не про работу.

В аэропорту мы двигались быстро, без суеты. Регистрация, проход, зал ожидания. Все было у него отработано до жеста. Рядом с Максимом мир вообще начинал двигаться по более собранной траектории, и это раздражало своим комфортом.

В самолете места были рядом.

Конечно.

Я села у окна, он — возле прохода.

Когда самолет оторвался от земли, я закрыла глаза на секунду. Никогда не боялась летать, но в моменты взлета всегда остро чувствовала одну простую вещь: человек — очень хрупкая конструкция. Слишком гордый для того, насколько мало ему на самом деле нужно, чтобы исчезнуть.

— Боитесь? — тихо спросил Максим.

— Нет.

— Ложь номер три.

Я усмехнулась, не открывая глаз.

— Это уже превращается в ваш личный спорт.

— Вы плохо врете.

— Я просто давно отвыкла, что кто-то замечает.

Я сказала это раньше, чем успела подумать.

Открыла глаза.

Поздно.

Он смотрел на меня так внимательно, что мне захотелось немедленно отвернуться.

— Это большая потеря для тех, кто не замечал, — сказал он.

И я почувствовала, как в груди снова становится тесно.

Черт.

Черт, черт, черт.

Вот так и начинаются вещи, после которых женщины потом годами собирают себя по кускам.

Не с поцелуев.

Не с постели.

Не с “я без тебя не могу”.

С одной точной фразы, сказанной тихим мужским голосом в самолете между Москвой и Петербургом.

---