ГЛАВА 14

ГЛАВА 14

Мирослава

Поздний офис всегда похож на послевкусие дорогого вечера.

Днем здесь шумно, жестко, структурно: шаги, звонки, переговорные, люди, кофе, цифры, дедлайны. А после восьми все меняется. Пространство становится глубже, тише, почти интимнее. Свет в open space гаснет секторами, в стеклах отражаются темные окна города, коридоры пустеют, голоса редеют, и остается только работа — голая, честная, без дневной мишуры.

Я любила это время.

Опасно быстро полюбила.

В этот четверг Полина уже не хромала, Матвей был у Егора на репетиции школьного концерта, Тамара Ильинична осталась с дочерью до позднего вечера, и я впервые за последнее время могла не нестись домой в панике, а задержаться.

Максим прислал короткое:

“Останьтесь после семи. Разберем восточный блок без лишних ушей.”

И я осталась.

К семи этаж почти опустел. В восемь вообще стало тихо. Я сидела у себя, собирая последние пометки, когда Вера заглянула в кабинет.

— Вы еще живая?

— Пока да.

— Прекрасно. Тогда к главному инквизитору можно заходить. Он сегодня в настроении “разнесу всех, кроме одного-двух полезных людей”.

— Очень вдохновляет.

Вера усмехнулась.

— Поверьте, если он зовет вас разбирать стратегию вечером один на один, это уже форма комплимента. Обычно такой чести удостаиваются только те, кого он считает либо крайне умными, либо крайне опасными.

— А если и то и другое?

— Тогда держитесь, — сказала она и ушла.

Я взяла ноутбук и пошла к нему.

Максим был без пиджака.

Вот такая мелочь — и почему-то именно она ударила меня под дых сильнее, чем следовало.

Белая рубашка, рукава закатаны до предплечий, темные брюки, расстегнутая верхняя пуговица. Человек, который и в расслабленном состоянии выглядел собраннее большинства мужчин в полном официальном комплекте.

Он стоял у стола, просматривая что-то на планшете, и, когда я вошла, поднял голову.

— Заходите.

— Вызывали.

— Как самочувствие дочери?

Я замерла.

Не ожидала.

Слишком.

— Уже хорошо. Спасибо.

Он кивнул и указал на второй стол, заваленный распечатками.

— Садитесь. Сегодня будем ломать чужой оптимизм.

— Это моя любимая часть.

— Я заметил.

Мы работали почти час без пауз.

Иногда спорили. Иногда он перебивал. Иногда я перебивала его — и каждый раз внутренне замирала на долю секунды, ожидая жесткого одергивания. Но он не одергивал. Только смотрел тем своим тяжелым внимательным взглядом и требовал обосновать.

И я обосновывала.

В какой-то момент мы одновременно потянулись к одной и той же схеме. Моя рука коснулась его пальцев.

Всего на секунду.

Ничего особенного.

Просто кожа.

Просто тепло.

Просто резкий, нелепый, почти унизительный удар пульса куда-то в горло.

Я отдернула руку слишком быстро.

Он — нет.

Только посмотрел на меня.

И в этом взгляде было что-то такое, от чего мне пришлось опустить глаза в бумаги, будто там внезапно оказался ответ на все мировые вопросы.

— Вы нервничаете, Мирослава Сергеевна? — спросил он тихо.

— Нет.

— Ложь.

— Тогда, может быть, вы перестанете задавать вопросы, на которые сами же отвечаете?

Угол его рта дрогнул.

— Возможно.

Тишина между нами стала другой.

Не рабочей. Не нейтральной.

Натянутой.

Слишком живой.

Я встала, чтобы подойти к доске с разворотом схем, лишь бы создать дистанцию. Начала объяснять новую связку по рискам, указывая маркером на узлы. Голос звучал ровно, но я чувствовала, как под кожей ходит ток.

Максим поднялся тоже.

Подошел ближе.

Слишком близко.

Настолько, что я ощущала его тепло спиной. Его запах — чистый, сухой, дорогой, с чем-то горьким и почти мужски опасным. Настолько близко, что, если бы я чуть повернула голову, между нами осталось бы не расстояние — вопрос.

— Здесь, — сказала я и ткнула маркером в график сильнее, чем было нужно, — рынок начнет сопротивляться через недоверие.

— Не только рынок, — тихо произнес он за моей спиной.

Я замерла.

Очень медленно повернулась.

Он стоял в полушаге.

Смотрел мне прямо в лицо.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим.

— То, что вы умеете видеть внешнее сопротивление, — ответил он. — Но пока не учитываете внутреннее. А оно всегда сильнее.

Нам уже давно нужно было говорить о работе.

Только о ней.

И мы оба это понимали.

Но в эту секунду, в пустом вечернем офисе, среди бумаг, стекла, ночного города и слишком близкого воздуха, между нами уже давно был не один только восточный блок.

— Это вы сейчас о проекте? — тихо спросила я.

— А вы?

Повисла пауза.

Очень длинная.

Очень опасная.

Я первая отвела взгляд.

Потому что если бы не отвела — случилось бы что-то, к чему я пока не была готова.

— Нам надо закончить таблицу по репутационному каскаду, — сказала я.

— Надо, — согласился он.

Но не отступил сразу.

И это было хуже всего.

Потому что в такие секунды женское тело запоминает не слова.

Оно запоминает расстояние, которого не случилось.

И начинает жить уже этим.

---