Ивлита сошла к людям. За верховным примирением решила искать болота житейского. Морозные ночи, начинавшее блекнуть солнце, и одиночество мало подходили её положению и будут вовсе не годны для новорождённого. Надо жить с людьми

В деревушке, куда Ивлита вернулась на следующий вечер после пожара, её встретили с напускным безразличием. О том, как поплатились крестьянки за нападение, здесь уже знали и потому о враждебных действиях против беременной не было и разговора. Её чуждались, с беспокойством глядя на неуклюжий живот, и только. Однако какие предрассудки горцами ни руководили, Ивлита была столь богата, что отказаться от её предложения продать ей один из домов значило упустить редчайшую сделку, и в тот же вечер Ивлита стала за кипу отсыревших в пещере денег владелицей свайной постройки, недавно сколоченной поблизости от хлева кретинов и разделённой на несколько игрушечных комнат

Старых друзей Ивлита не нашла. Столкновение Лаврентия с зобатым делало её навсегда врагом зобатой семьи. Когда Ивлита попыталась навестить изнеженное сословие, те из трудовых прежних сообщников Лаврентия, что уцелели, не позволили женщине переступить ворот, встретив комьями глины и поношеньями. Но Ивлита не придала этому никакого значения. Некогда было разбираться в мелочах. Рождество близилось

Одна только старшая из зобатых дочерей отказалась подчиниться настроению братьев и переселилась к Ивлите в курятник, притащив с собой красного дерева колыбель, подарок изнеженных, богатейшая резьба и отделка которой напоминали о карнизах и ставнях исчезнувшего дворца. Словно по мановению, всё в новом жилище было налажено и устроено. Поутру зобатая дочь хлопотала по хозяйству, заполдень садилась подрубать пелёнки и шить одеяльца, а в сумерках бралась за гитару и, устроившись на постели, у Ивлиты в ногах, певала одни и те же восхитительные песенки. Ночи были туманными и притихшими. С зодчеством и починками было покончено до весны, почему солнце вступало в вымершую будто бы деревушку: ни стука топоров, ни крика. Даже солдаты не показывались. И так целый день

Отчего, когда во время одного из ужинов дверь медленно приоткрылась, пропустив в столовую Лаврентия, его появление было скандальным и возмутительным. Стенной фонарь слабо освещал вошедшего, но и того, что увидела Ивлита, было достаточно. За несколько дней отсутствия Лаврентий отощал и постарел. Лаврентий снял шляпу, виновато комкая войлок, и седая прядь упала разбойнику на глаза, полуприкрыв зрачки, теплившиеся незнакомым и нехорошим светом. Бодрости, силы, великолепия не осталось и признаков. Платье было не только загрязнённым, но и неряшливым, и бывший щёголь, никогда бы не осмелившийся прежде показаться жене в таком виде, даже не счёл нужным извиниться за невнимание. Согнулся и ростом будто стал меньше. И ничего не выражал прежний герой, кроме бессилия и неправдоподобной усталости

Не здороваясь, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь взглянуть в лицо Ивлите, Лаврентий с запинками рассказал о том, как хотел вымолить прощение, но в церкви, как раз когда он собирался подать бумагу, кто-то выстрелил в императора и из-за возникшей вследствие этого сутолоки Лаврентий был оттеснён. Мало того, кто-то начал взывать: «Лаврентий», что пришлось спасаться бегством

Ивлита слушала без всякой охоты рассказ, точно наперёд зная его содержание. Но когда Лаврентий с горечью в голосе добавил, что самое глупое во всём этом балагане то, что император не кто иной, как брат Мокий, Ивлита вспыхнула, и неожиданно Лаврентий показался невыносимым и отталкивающим столь, что она сжала кулаки и стиснула зубы, дабы удержаться и не броситься на него

«Где только не было жертв Лаврентия», – думала она. Они были здесь, в деревнях, покоились на скромных кладбищах и в лесной сырости, резвились на дне рек и на морских отмелях, живали в горах, в городах; и даже на троне, управляя миллионами [и] миллионами огромнейшей империи, разлагался казнённый Лаврентием человек. Смерть проникала всюду, никого не щадя и с быстротой невообразимой, и последней землей, среди бушующего разлива затерянной и с минуты на минуту готовой исчезнуть, была Ивлита и её чрево

Противоречие между Ивлитой и Лаврентием настолько велико, что об их примирении нечего и думать. И сколь наивны были её желания, чтобы тот положил оружие и отказался от прошлого. Разве может Лаврентий, сама смерть, перестать быть собой? И до чего правы крестьянки, полагая, что разбойник должен оставаться бездетным. Но разве Лаврентий [не] останется всё равно бездетным, заразив смертью жену и своё потомство?

Всё равно бездетным? Нет, нет, её ребенок будет жить, играет и просится наружу. Сама умереть Ивлита не побоится, но отстоит величайшее своё сокровище. Проникнет куда угодно, хотя бы на край света, к птицам, к зверям, к рыбам, спрячется жабой под камни, зароется землеройкой в землю, но так, что её никогда не найдёт Лаврентий, ничего не сможет поделать, и, спасённый, оберегаемый придёт в мир, будет расти младенец. И Ивлита, ощерясь взглядом, полным ненависти и бесстрашным, испепеляла Лаврентия, раскрасневшаяся и в гневах, и Лаврентий, поднявший было на неё глаза, сперва оробел, а потом удивился нескрываемой вражде, бросил шапку и забегал по комнате, размахивая руками

Будто он виноват, всему подчинившийся, что в Рукоблудного выстрелили. И что Лаврентий, в самом деле, такого сделал, чтобы Ивлита теперь ненавидела его? Ведь он убивал или защищаясь, или наказывая поделом коварных, либо ради неё? Но можно ли его упрекать, что любовь вскружила ему голову? И что это за художественный приём – раздувать несколько убийств (за каждым горцем их столько же, если не больше) в исключительное по злу событие

Нет, довольно умозаключений. Если Ивлита не хочет, чтобы он убивал и грабил, он и не будет, готовый коротать с нею век в нищенстве. Здесь он, разумеется, жить пока не может из-за солдат, но когда они, с наступлением снеговья, уберутся восвояси, то переселится сюда. Однако и Ивлите не следует возвращаться в горы. Уже холодно, и потом ребёнок. Поэтому Лаврентий устраивается в лесу и будет навещать Ивлиту с наступлением ночи. И Лаврентий повалился спать, даже не разуваясь

Всю вечность Ивлита не закрывала глаз, а когда, с первыми петухами, Лаврентий покинул жилище, встала и она, спешно оделась, отдала распоряжения зобатой и не, дожидаясь дня, устремилась в лес. Живот сильно мешал ей, но сырой грунт благоприятствовал, и пока по ту сторону поредевших листьев рассвет и туман срывали наперебой звёзды, Ивлита была уже далеко от невыговариваемой деревушки

Туман опередил солнце. Сначала скользил, замедляя её ход, навстречу Ивлите над деревьями, а потом ожирел, спустился, и остались от них стволы и брёвна плавать в нехорошей гуще. Давно ли он был на пастбищах сухим и легко испаряющимся. А теперь, маслянистый и неуступчивый, не сходил с дороги, упорно скрывал от беженки, и где запад, и зрелище давно ожидаемой и наконец пришедшей исцели-тельницы осени, счастливой и отпускающей и слишком короткой, чтобы наскучить

Но Ивлита шла в гору, не теряя времени. А день, усиливаясь, сгонял туман вниз, пока не появились сперва неопределённые, а потом как назло очевидные окрестности покинутого ущелья. Сколь отличной была по содержанию пресловутая картина от тех, к которым привыкла и из года в год с умилением присматривалась Ивлита

В небе, заведомо углублённом и не чашевидном, а воронкообразном, готовом всякую минуту завьюжиться, облака были такого цвета, каким обыкновенно бывает небо, а небо – совершенно белым, без единой кровяной капли, несмотря даже на утренние часы, и кровь, оказывавшаяся теперь самой обыкновенной и отвратительной человеческой кровью, пролившись, лежала пятнами на листве (особенно по ту сторону котловины, к востоку от деревушки зобатых), сочилась на мхи, пропитывала почву, то свежая и совершенно алая, или подсохшая бурая, или розовая младенческая, и всех других состояний, и впервые со времени убийства Ионы заметила Ивлита, что у неё ноги изранены и по колено в крови. Снеговые тела, подымавшиеся на севере, окаймляя пастбища, были такими же обагрёнными и искалеченными. Но, не обращая больше внимания ни на ледники, ни на болезнь, спешила, задыхаясь, Ивлита, успеть бы только, и с трепетом думала, что если промешкает, то и взамен нового тела выпадет смерть

На лужайках не было не только травы, но даже кустарники были обглоданы. Завтра-послезавтра пастухи пройдут по местам со свистом и оханьем, нарушая заключительной сутолокой тишину, всё заготовившую для долгой зимовки и спячки, и гоня перед собой коз. Если бы можно было присесть и отдохнуть

Вот и площадка с кустом самшита, обвешанным обрывками платьев и головных уборов, и пучками женских волос, и крестиками в честь козлоногого, и с просьбою о заступничестве. Ивлита сразу узнала куст. Не тут ли пролегал её путь, когда, спускаясь с пастбища, бежала голая в направлении лесопилки? Если бы тогда медведи не помешали остановиться, никаких несчастий и не было. И, вырвав из головы локон, Ивлита повесила, спеша, на одну из веточек. Хранитель, заметь!

А вот и деревня по ту сторону. Рукою подать. Прошлый раз в беспамятстве Ивлита ничего как следует не увидела. А теперь изучала с любопытством человеческое скопление, много обильнее и богаче покинутой деревушки. Хотя вид отсюда не столь обширен, как с ледников, но плоскость ближе, почему легко различить, что деревня с лесопилкой не одна, а дальше и ниже лежат другие, многочисленные и такие же просторные, вкраплённые в беспредельную равнину, новый мир, в котором Ивлита будет жить новой жизнью

Достаточно было Ивлите начать спускаться, наткнулась на крестьян, ей незнакомых, но сразу опознавших её. «Ивлита!» Куда она идёт, её захватят, ведь в деревне опасно. Не успели заговорить одни, появились другие. «Остановись, нисходить – безумие, не люди сидят там, а зверей хуже». За встреченными прибывали новые, убеждали, упрашивали вернуться. Но та, с лицом восхищённым и непостижимым, продолжала. И нисколько не смутило её, что когда подошла к деревне, уже окружена была сотней. К сотне прибавились сбежавшиеся отовсюду деревенские, и когда Ивлита достигла сельского управления, в котором проживал капитан Аркадий, площадь перед управлением запружена была тысячным и клокочущим людом

Капитан Аркадий за время пребывания в деревне привык к тому, что никакой обитатель не только останавливаться против управления, но даже пересекать площадь не осмеливался, и посетители лежащих против управления кабаков если в кои веки отваживались навестить кабатчика, то не иначе как с чёрного хода. «Что за светопреставление», – подумал капитан, сидя в рубашке за столом и пробуя, несмотря на полдень, свой утренний кофе, проклиная в который раз Лаврентия и дикую страну, засосавшую без всякой надежды на успех. Да, Аркадий уже не верил в возможность поимки Лаврентия, после истории с пожаром особенно, в которой он видел сорвавшимся тот случай бескорыстного и бессознательного предательства, на который он так рассчитывал. И решил сегодня же писать донесение по начальству, прося перевести в иное место и дать более удобоисполнимую работу. «Что за чудо», – переспросил он себя ещё раз, встал и, зевая, подошёл к стеклянной, на балкон выходящей двери. На площади, прямо перед Аркадием, превосходя на две головы всех привычных и давным-давно надоевших, но сегодня неестественных и преображённых крестьян, стояла женщина, которая, будучи на взгляд Аркадия, пожалуй, слишком крупной, была всё-таки такой прекрасной, что капитан тотчас сообразил, что это и должна быть Ивлита, сожительница разбойника Лаврентия. Однако сколь много Аркадий о ней не слышал, видимое превосходило все ожидания. Да и разве в трущобах понимают что-нибудь в красоте. «Будь эта женщина в городе, была бы знаменитой на весь свет, а тут, в дыре…» Ивлита возвышалась не двигаясь, выдерживая взгляд капитана, осматривающего её по частям: голову, плечи, грудь, толщенные косы. Но что это? Никак беременна? Такая-то красавица? Быть не может, и Аркадий выбежал на балкон, чтобы удостовериться, не ошибается ли

Выход капитана был встречен криками и угрозами. «Не смей трогать», – шумели крестьяне, потрясая кулаками. Как, эта мразь отваживается грозить? Расстрелять немедленно всю сволочь с пиздой вместе. Но Аркадий был захвачен врасплох. У него, избалованного крестьянским холопством и трусостью, связанного эпохой доверия и уверенного, что никогда, мол, не посмеют, не было под рукой достаточного количества солдат, чтобы рассеять необычное скопище. Да и стоит ли? Вероятно, из-за такой будут драться с остервенением? Может плохо кончиться!

И потом, правительство не похвалит за войну из-за бляди… Словом, отказавшись от немедленных действий, он сделал улыбку и, перегнувшись через перила, спросил, в чём дело

В ответ мраморное изваяние оживилось и, выйдя из почтительно расступившейся толпы, подошло к управлению. «До чего красива, право, если бы не была беременна, я готов ради неё изменить вкусы», – бормотал Аркадий. И с величайшей поспешностью и светскими ужимками сбежал по лестнице, готовый на всё, что у него ни попросят, и приглашая войти. Но Ивлита только приблизилась к капитану, сказала ему что-то, колыхнулась и снова вошла в толпу. Разинув рот и остолбенев, Аркадий, не смея ни повернуться, ни крикнуть, смотрел на красавицу, которая, пройдя мимо так же окоченевших крестьян, медленно обогнула кладбище и скрылась за кипарисами

Когда с наступлением ночи Лаврентий вернулся в заумную деревушку, он застал Ивлиту не в трауре, а в розовом платье последней моды, широком и в складках, так что живот был мало заметен, воскресной, с высокой прической и унизанной драгоценностями, привезёнными Лаврентием из города, сказочно красивой и весёлой. Тщательно накрытый и убранный бумажными цветами стол, заставленный блюдами и блюдами (у Лаврентия глаза воспламенились при виде этого изобилия после стольких пещерных месяцев), а посередине стола лежал бездонный серебряный рог, как будто тот самый. Лаврентий смутился и спросил, чем всё это вызвано

«Просто досужая выдумка». Ивлита хочет отпраздновать по-хорошему их примирение и возврат в деревушку

Конечно, Ивлита права, согласился Лаврентий. Разумеется, вот этот мещанский быт и есть настоящая, добропорядочная жизнь, а всё остальное – суета, недомыслие или непоседливость. Чтобы быть счастливым, ничего не требуется, кроме сытого ума и глубокого сна. «Ну что же, отлично, – заключил Лаврентий, размякнув неожиданно и раздобрев. – Начнём жить по-новому». И, углубившись в кресло, потребовал вина

Ивлита взяла со стола серебряный рог, наполнила благоуханной водкой и поднесла. Лаврентий заколебался. Слишком он был измучен и загнан, чтобы устоять против такого объёма. Но воспоминание первой встречи хлестнуло по самолюбию. Лаврентий принял рог и опустошил его, не отрываясь

Никогда не пивал Лаврентий такой крепкой водки. Тотчас всё захромало, заколесило и дыхание оборвалось. До чего, однако, он слаб. Ноги отнялись, а в глазах пошли украшения, менявшиеся, менявшиеся, били горячие водомёты, потом как будто холодные, а затем всё отодвинулось в неопределённую глубь, на самом дне каковой купалась Ивлита, окрылённая и стремительно приближавшаяся. Чувствовал Лаврентий, что Ивлита около него, гладит его по голове, расстёгивает ему ворот, снимает с него патронташи, достаёт у него из-за пазухи пистолет. Зачем это? Собрав силы, Лаврентий открыл глаза и посмотрел на неё вопросительно и с опаской. Но было поздно

Подняв серебряный рог, Ивлита нагнулась и с зовом «войдите» ударила Лаврентия по голове с такой силой, что молодой человек вывалился из кресла, даже не застонав

А комната уже была переполнена. Капитан Аркадий, улыбающийся и самодовольный, солдаты, полицейские, несколько деревенских. Выронив рог, Ивлита отвернулась и отошла в угол. Не посмотрев даже, когда окровавленного и основательно связанного Лаврентия выволокли на двор. Так и осталась стоять, пока все не ушли и последним капитан Аркадий, долго шагавший по опустевшей столовой, надеясь, что вот обернётся Ивлита, заговорит, и не решавшийся нарушить молчание. Потеряв терпение, он выскочил на двор и целую ночь прогулял, на отвратительный холод несмотря, отказываясь переночевать у кого-либо

Когда рассвело, Лаврентий стал приходить в себя. Капитан, опасаясь припадков ярости, приказал потуже стянуть веревки. Но меры предосторожности были излишними. Лаврентий не шевельнулся. Его взгляды скользнули по представителям власти и остановились на доме, откуда его выволокли. От этого дома Лаврентий уже не отрывался, пока его не привязали к носилкам и не понесли прочь. Лаврентий плакал

Перед отходом Аркадий извлёк из кармана пачку денег, хотел было послать их с солдатом, но потом отважился и, войдя в дом к Ивлите, бросил деньги на стол

Ивлита сидела против окна, уронив обласканную солнцем голову, и что-то мурлыкала, пустую покачивая колыбель