Глубокий холод окружает нас.

Я как на острове пишу; хочу согреться,

Но ах, как мысли с головы на сердце,

Снег с потолка. Вся комната полна.

Я превратился в снегового деда.

Напрасно спорить. Неподвижность. Сплю,

А сверху ходят, празднуя победу,

Морозны бесы, славный духов люд.

Но знают все: замёрзшим очень жарко.

Я с удивлением смотрю: песок, и сквозь песок —

Костяк и череп, челюсть и висок.

Я чувствую: рубаха как припарка.

Идёт в пыли, качаясь, караван.

Не заболеть бы, ох, морской болезнью:

Спина верблюда – не в кафе диван.

Дремлю. Ведь сна нет ничего полезней.

Ток жара тычет в спину. Больно. Шасть,

Приподымаюсь; над водою пальмы

Качаются, готовые упасть.

Заспался в лодке, в воду бы, но сальный

Плавник вдруг треугольный из воды.

Акула это, знаю по Жюль Верну.

Гребу на берег, где на все лады

Животные кричат. Но ах, неверно:

Он изменяется, он тает, он растёт,

Он белый камень. Айсберг недоступный.

Смотрю: не лодка – самодельный плот,

Сидит матрос, к нему бросаюсь: труп.

Схожу на лёд, прозрачен он и твёрд.

Я каблуком – звездится от удара.

Но ах, кружится подо мною твердь,

Валюсь: вода взревает как гитара.

Плыву на дно: мне безразличны Вы.

Тону: необходимы. Просыпаюсь.

Рычат кареты за окном, как львы.

Я за ружьё чернильное хватаюсь.