…В один прекрасный день мы узнали, что Краван уехал в Соединённые Штаты.

Когда в 1917 году мы его там встретили, дела у него обстояли плачевно: у него не было ни гроша, и перебивался он лишь помощью своих состоятельных друзей, среди коих особенно предан ему был художник Фрост. Краван часто приходил к нам и даже время от времени жил в нашей небольшой квартирке на 82-й улице – там мы ночами напролёт играли в шахматы и придумывали язвительные сентенции для очередного номера журнала 391[248], обсуждая последние экстравагантные выходки Марселя Дюшана.

В марте 1917 года в Гранд Сентрал Гэлери[249] должно было состояться открытие выставки Независимых Нью-Йорка – Пикабиа и Дюшан решили, что именно там Краван и должен выступить, чтобы вновь разжечь скандал, едва утихший после парижского Салона Независимых 1914 года; но эта история приняла совершенно неожиданный оборот, превосходя все их ожидания и прогнозы. Краван, который в тот день обедал с нами в Бревоорте[250] и уже тогда прилично принял на грудь, явился с большим опозданием, неуклюже прокладывая себе дорогу через многочисленную толпу слушателей, заполнившую фешенебельный зал. Он был откровенно пьян, и вскарабкаться на сцену стоило ему неимоверных усилий. Его движения и выражение лица не оставляли ни толики сомнения в том, что он был почти в бессознательном состоянии; за его спиной висела картина художника Стайхена, и глядя на хаотичные движения Кравана, мы боялись, что он вот-вот – нарочно или случайно – её свалит; затем он принялся раздеваться, сняв пиджак, а следом и подтяжки. Публика от такой экстравагантной преамбулы поначалу замерла в оцепенении, которое вскоре сменилось возмущённым ропотом. Дирекция галереи вызвала полицию, и когда Краван, повиснув на трибуне, огласил аудиторию одним из самых оскорбительных эпитетов, которые только существуют в английском языке, несколько не пойми откуда взявшихся копов схватили его и, с профессиональной сноровкой надев на него наручники, выволокли наружу. В пустеющем зале царило тем временем полное моральное и физическое смятение. Он наверняка угодил бы в тюрьму, если бы не Аренсберг, который сразу же заплатил за него штраф и увёз его к себе, подальше от негодующей толпы. Если добавить, что публика состояла в основном из изысканных дам, покровительниц искусства, специально приглашённых ради ознакомления с секретами «футуристической» (как тогда говорили в Нью-Йорке) живописи, то несложно представить себе, что скандал удался на славу.

– Какое изумительное выступление! – воскликнул Марсель Дюшан, когда мы все в тот вечер снова собрались у Аренсберга. Краван, не успевший ещё к тому времени окончательно протрезветь, сидел с мрачным и отрешённым видом в углу и отказывался обсуждать с кем бы то ни было свой подвиг, который мог ощутимо усложнить его положение в Нью-Йорке.

Вскоре мне удалось найти ему временную работу в качестве переводчика у одного профессора философии, который хотел лично наблюдать за переводом своих трудов. Для этой деятельности нужно было какое-то время пожить за городом, в семье с очень строгим, пуританским укладом. Сначала я сомневалась, стоит ли вообще рассказывать ему об этой возможности, которая бы обеспечила ему достойное существование в обмен на простую работу, но которая требовала от него определённой степени порядочности. Ручаться за моего ставленника я не могла. Наконец, я решилась жёстко поставить перед ним вопрос о доверии.

– Краван, – сказала я ему, – поклянитесь мне, что не станете воровать фамильное серебро, будете вежливо вести себя с дамами, перестанете напиваться и т. д. и т. п.…

Он так горячо и чистосердечно обещал выполнить все мои требования, что у меня не осталось ни единого сомнения в его благих намерениях. Он, как ребёнок, радовался при мысли о том, что ему предстоит жить в деревне, бегать по полям и лесам, отдалившись на время от спиртного и скандалов. И к слову, обещания он сдержал (наверное, потому что испытание не продлилось слишком долго). Я упоминаю здесь этот случай, чтобы подчеркнуть одну – возможно, неизвестную – черту его многогранного и противоречивого характера. Кстати, он и сам неоднократно и очень искренне говорил об этих противоречиях в своих стихах.

В то время становилось очевидным, что Америка собирается принять участие в европейском конфликте. На самых людных улицах и перекрёстках появлялись пункты призыва добровольцев, похожие на балаганы, что разбивают в ярмарочные дни во Франции. Для привлечения внимания у каждой такой палатки стояла разряженная в пух и прах красотка в окружении двух или трёх сержантиков в новых, с иголочки, униформах. Кажется, с вербовкой им не особенно везло, хотя девочки, не жалея сил, пускали в ход сексапильность и патриотическое красноречие, обещая поцелуй и вечную славу тем бедолагам, что по неосторожности останавливались их послушать.

Эти показательные выступления, получавшие официальную поддержку пуританской Америки, меня с каждым днём всё больше удивляли и забавляли. Однако воодушевления явно не хватало, и можно было догадаться, что вскоре последуют более резкие и более действенные меры. И вот внезапно началась всеобщая мобилизация – событие вполне ожидаемое, но тем не менее застигшее всех врасплох. Кравану удалось её избежать. Он нацепил солдатскую одежду и отправился на север, ловя попутные машины. Водители с готовностью подвозили его, принимая его за военного в увольнении. Последней весточкой, которую я от него получила, была открытка с Ньюфаундленда[251].