в своих владеньях сицилийских

я безмятежно расцветал,

любил я сталь, но не как слово,

а как задумчивый металл.

и столь сицильно и столь сильно

я фехтованью прилежал,

что даже граф де ля Хмурилья

на новый остров убежал.

сразиться не с кем. Что же делать?

ведь не с маркизом же Паскью!

всех распугал я. оставалось

сбираться в оную Москву.

здесь столько герцогов-бретёров

и столько графов-забияк,

что поневоле беззаботно

себя почувствуешь так.

и вот сплошные поединки

пошли с утра и до утра,

и жизнь младого сицильянца

зело раздольна и пестра.

по-русски просто фехтовально

я объясняюся легко:

а впрочем, милая Сицилья,

ты так туманно-далеко!

а впрочем, сколько можно драться

и сколько можно убивать?

уж на чело моё младое

легла печальная печать.

а секунданты всё приходят —

приходят строем, словно взвод.

ну до чего же арбитральный

и непоседливый народ!

ужель расцветши безмятежно

я столь мятежно отцвету?

увижу ль я мою Сицилью —

мою конкретную мечту?

а секунданты звонким строем

всё приближаются ко мне,

и барабанщик перед ними —

весь в музыкальной седине.

и барабанил он столь сильно,

что даже воздух перед ним,

словно далёкая Сицилья,

казался призраком одним.

и столько было вдохновенья

в мелькавших палочках его,

что всем я дал удовлетворенье —

так сказать, не обидел никого.

и целый месяц я работал

своею шпагой день и ночь…

вот что может хороший барабанщик

смочь!