она так долго трепетала,

что он от трепета устал,

и звук чугунного металла

казаться звуком перестал.

но почему? – читатель спросит

и сам ответит: потому!

и в этом каменном ответе

всё будет свойственно всему.

он был разут, ботфорты возле

стояли, шпорами звеня,

и этот звук, всегда старинный,

не знал гарцующего дня.

она спросила: вы разуты?

и долго ропот тополей

казался ропотом минуты,

мерцавшей лиственно над ней.

его ответ, босой, полночный,

возник неслышно и легко,

меж тем, улыбка угасала

в усах штаб-ротмистрских его.

и всё чугуннее ограда

касалась данной темноты,

и всё босее становились

дерев бегущие листы.

в его гербе ботфорты были

на фоне тёмно-голубом,

и геральдические были

сбывались некоторым сном.

в её гербе был знак вопроса

и знак улыбки роковой,

и даже лев, смотревший косо,

тряхнул косматой головой.

она не знала, трепетать ли

или уже не трепетать?

такое лишь Владимир Евграфович Татлин

мог своей кистью набросать.

а он, по-ротмистрски прекрасен,

не знал, штаб-собственно когда

исчез ботфорт невозмутимый

из полуночного герба.

в его объятьях забываясь,

она, уже в который раз,

не знала, есть ли что волшебней

его штаб-рот-не-мистрских глаз