в одном углу сверкала полночь,

в другом – сверкал старинный дождь,

и шпоры гневно прекращали

свою серебряную дрожь.

и все шаги – их было 20 —

вели к восточному окну,

чтобы из всех прозрачных далей

запомнить только не одну.

но и одной казалось мало:

хотелось выбрать только все,

чтоб эта хрустнувшая зала

в хрустальном вздыбилась огне.

он подошёл, она сказала,

к молчанью взоры устремив,

где полночь длилась ровно столько,

неровно сколько дождь был жив:

«нигде нет северо-востока, —

об этом знают все ветра,

и потому так одиноко

и грозно дышится с утра».

но если нет востока слева

ни славы севера его,

то из дождя выходит дева,

нахмурив юное чело

он, к небу взор не поднимая,

лишь небо к взору опустил,

как будто тёмное забрало

забыло заговора стиль.

и здесь, где битва затихала,

словно невызволенный гром,

и там, где тень врубалась в тени

в каком-то веке теневом, —

везде один и тот же холод,

везде одна и та же сталь,

как будто заживо заколот

за то что замертво настал.

тогда и дождь из великана

стал превращаться не в себя,

как будто утро – слишком рано

залепетавшее дитя.

и что ни слово, что ни лепет,

всё безответнее вода,

и всё нелепей день не лепит

её вечерние года