состоялось неким Алоизом, фамилия которого была Сърб, но он весьма дальновидно считал своё имя куда более обнадёживающим, чем любой самый смелый псевдоним. Кроме того, Алоиз, нос которого во всю свою славянскую ширину указывал в небо, без сомнения имел чешское происхождение.

Однако утомлённая за вечер фокусами, трюками и гримом эксцентрического жанра Фанюш обратила на Алоиза внимание совсем не поэтому, а потому, что произошёл случай, сам по себе не такой уж и необычный.

А именно: в вечер премьеры в «Альгамбре» в тот кульминационный момент выступления Фанюш, когда она со щемящим сердце комизмом сладко взывала к публике: «O mon chéri, donne-moi un petit signe!» – в этот поистине роковой момент Алоиз, всего лишь вследствие съеденного незадолго перед тем гуляша с паприкой, чудовищно рыгнул.

Последовало короткое замешательство всего зала и вслед затем – оглушительный рёв.

Алоиз поднялся довольно и даже почти грациозно со своего места в партере, полученного им на меновом рынке за старую трость, и небрежно поклонился славящей его публике; а Фанюш, восхищённая и благодарная, поклонилась Алоизу.

Этот поклон не шёл у него из головы все следующие номера, тем более что его чувства и так уже были отчасти разбужены. Этот поклон так и завис у него перед носом. Он размышлял об этом, тихо вздыхал и совсем тихонько насвистывал в моменты полных надежды рефлексий.

Полный любопытства и вместе с тем робости, он ждал по окончании представления у того входа на сцену, которого, как он считал, Фанюш не могла миновать.

Когда она, наконец, это сделала, он – то ли из смущения, то ли ассоциативно, то ли опять по-гуляшески, – но второй раз рыгнул.

Фанюш, которая его, естественно, узнала по этому звуку, твёрдо и с улыбкой шагнула ему навстречу:

– Ты хорошо работаешь, мой друг. Ты мог бы делать это каждый вечер. А я бы тебе всегда оставляла билет. Хочешь? – И при этом она кокетливо подула ему в нос.

Алоиз, чья расторопная славянская натура сразу смекнула, что в этом предложении таится не только возможность оставить портняжное ремесло, но, может, даже и сама Фанюш, кивнул так неуклюже, что это воспринималось скорее как пренебрежение, а то и наглость.

Фанюш слегка удивилась:

– Зовут тебя?

– Алоиз.

Фанюш странно улыбнулась и немного прикусила свою тяжёлую, с крутым выворотом нижнюю губу. Это имя так и пахну́ло на неё особенным благоуханием – порочным, новым и лукавым.

– А твой адрес?

Алоиз постеснялся назвать Рю Лепис.

– Оставьте билет в кафе, у Роберта.

– Есть! – Она жовиально ткнула ему коленкой в живот. – Au revoir, mon cher.

Так кончилось начало. А конец начался через три дня. Уже.

Ибо ежедневное посещение варьете, нарастающий успех рыгания, жовиальные тычки коленкой и подувания Фанюш и, наконец, прямо-таки безмерный респект, который теперь выказывал по отношению к нему кельнер Роберт, вознесли Алоиза, который был чрезвычайно одарён, но ещё неопытен, единым махом на вершину его дремлющих способностей.

Удар по затылку он получил у входа на сцену после представления – от Реала, беспутного поклонника Фанюш.

Однако чувство собственного достоинства Алоиза, которое ещё четыре дня назад наверняка бы молчком проглотило этот подзатыльник, за это время сильно возросло. И поэтому случилось нечто совершенно неожиданное: Реал, которого все боялись, получил тяжёлую, настоящую чешскую затрещину.

Во время жуткой потасовки, которая тут же завязалась и которую из-за Реала никто не отважился остановить, появилась Фанюш и стала смотреть с приятным волнением; а вскоре и с жадным любопытством; а под конец, когда удары Алоиза стали сыпаться всё неукротимей, – с увлажнившимися глазами и дрожащими пальцами.

Силы Реала шли на убыль.

Алоиз, давно и с воодушевлением заметивший Фанюш, решил увенчать свою победу ударом, достойным его покровительницы. Он схватил Реала обеими руками, рванул его вверх и швырнул с силой, которую ему придали лишь разгорячённые глаза Фанюш, на стоящую поблизости гору кулис, которая разом проломилась и с грохотом и треском погребла в себе Реала, которого все боялись.

Алоиз имел ошеломительный успех. Вокруг хлопали в ладоши, ликующе вопили, пели и кричали. То и дело почтительно произносилось имя Алоиз; из уст Фанюш – с трогательной нежностью, которую Алоиз, однако, резко отверг при попытке его погладить.

Тут и проявились его необычайные способности.

Фанюш, которая меньше всего была готова к такому повороту, протёрла глаза, будто желая отогнать эту немыслимую галлюцинацию, и потеряла всякое самообладание, и без того глубоко взволнованная зрелищем, которое состоялось перед тем. Она умоляла, упрашивала, заикалась…

Алоиз оставался твёрдым, вновь и вновь упрямо отталкивал её от себя и занимался исключительно приведением в порядок своего изрядно пострадавшего костюма.

Фанюш, уже не зная, что и делать, и видя, что ужасно опозорена в глазах собравшихся коллег и ротозеев, разъярилась и принялась ругаться на Алоиза неправдоподобным, присущим только её бойкому гароннскому язычку, образом.

Алоиз на миг оторопел. Но потом в его широком лице что-то дрогнуло. Он почувствовал свой несказанный триумф и – ударил.

Потасовка, которая засим последовала, конечно, в корне отличалась от предыдущей. Алоиз старался ограничиться лишь крепкой обороной. Всякий раз, когда Фанюш удавалось достать его кулаком, она вскрикивала от боли. Когда она, растерзанная, исцарапанная и растрёпанная, в слезах упала на пол, на неё обрушилось издевательское улюлюканье толпы.

Это привело Алоиза в чувство и навело на поистине замечательный для новичка выход.

Он подхватил Фанюш на руки, вынес на улицу, бросил в такси и повёз её на Рю Лепис.

По дороге Фанюш, охваченная смешанным чувством гнева и любопытства, вожделения и ненависти, бездвижно лежала, упрямо зажмурив глаза.

Она открыла их, только когда почувствовала, что её положили на кровать, и совсем не удивилась, обнаружив себя при этом в мансарде самого худшего парижского толка.

Алоиз мылся, склонясь над кастрюлей, стоящей на ящике; потом он неторопливо проводил себе пробор перед осколком зеркала и время от времени робко и с интересом поглядывал на Фанюш, которая уже потихоньку напевала свой шлягер.

Когда она дошла до припева: «O mon chéri, donne-moi un petit signe!», Алоиз мощно рыгнул и рассмеялся от души своим широким славянским смехом. И Фанюш тоже рассмеялась…

На следующее утро они завтракали, обслуживаемые уважительно и осведомлённо, в кафе «De la Place Blanche», и когда в уголках их губ уже покачивались сигареты, они ещё раз обсудили то, к чему пришли ночью: что Алоиз должен оставить своё портняжное ремесло – правда, лишь после того, как изготовит для себя небольшой гардероб, затраты на материалы для которого Фанюш брала на себя, – впредь будет играть свою рыгательную роль, теперь уже за кой-какие деньги, пока не подвернётся подходящий случай сделать его комиком или хотя бы статистом в номере…

В процессе этой репетиции Фанюш, которой давно надоели все фокусы, трюки и грим, страстно поглядывала в жестоко исцарапанное лицо своего Алоиза, нос которого, во всю славянскую ширь указующий в небо, был украшен кровавым поперечным шрамом.

Неторопливо бредя после этого вниз к Рю Фонтень, они то и дело встречали, поскольку двойной матч в «Альгамбре» стал предметом обсуждения во всех монмартрских забегаловках, многочисленные регистрирующие взгляды. Женщины-коллеги ухмылялись, радуясь, что Фанюш попалась, мужчины выражали насмешку подчёркнутой вежливостью, а прочие посторонние потешались неприкрыто.

Но Алоиз стал человеком, добившимся положения в обществе.

В тот же вечер ему через Роберта передала записочку Ка- нетта Расолла из «Quat’z arts», в которой предлагала ему рандеву и ещё кое-что…

А сутки спустя состоялась вторая потасовка между Алоизом и Фанюш, которая втюрилась в него уже по самые уши.