– Пожалуйста, билет второго класса за тридцать марок.

Дрезденский кассир в окошечке досадливо наморщил лоб.

Поэтому Ниренроймер добавил:

– Всё равно куда. Поскольку речь идёт о пари.

Речь шла ни о каком не о пари, а о свирепом настроении Ниренроймера, вызванном отсутствием большей суммы.

Кассир тотчас лояльно обулыбил это обстоятельство и снизошёл до билета в Бреслау.

Ниренроймер, который позапрошлую ночь провёл в ненасытных руках Розы, а прошлую – на бильярдном столе, отдал проводнику свою последнюю марку с поручением вовремя его разбудить и после этого предался сну.

В восемь часов вечера он уже прогуливался по главной улице Бреслау, чуть более выспавшийся, но и более проголодавшийся. Прогулялся туда-сюда несколько раз. И ещё раз прошёлся. И постепенно настроение его так испортилось, что он не позаботился даже о самом насущном – о знакомстве с милой дамой, готовой прийти на помощь.

Он уже склонялся к тому, чтобы посредством совершенно бессмысленной драки с каким-нибудь старшим гимназистом дать выход лёгкому голодному бешенству, но тут его, по счастью, удержал от этого плакат лисье-рыжей расцветки, чрезмерно освещённый уличным фонарём, у двери в солидное здание, куда непрерывно входили люди.

Он с некоторым любопытством прочитал:

ДОКЛАД

приват-доцента проф. д-ра Элиаса Траумдоттера о неприемлемости применения саботажных средств борьбы.

После доклада – свободная дискуссия.

Ниренроймер ухмыльнулся, поднял голову и удостоверился, что перед ним – народный дом, прежде чем, заметно оживившись, войти в него.

В зале он сел вблизи от подиума за некоей перегородкой и дремал там до тех пор, пока горячие крики одобрения и бурные аплодисменты не известили его об окончании доклада.

Он немедленно последовал за докладчиком в комнату референтов, где молодецки подошёл к нему, умеренно поклонился и очень громко заявил:

– Я приехал сюда из Дрездена специально ради вашего доклада. Ниренроймер моя фамилия, Я уже восемь лет в движении. Господин профессор уже, наверное, знают меня.

Профессор Траумдоттер хоть и не припомнил, но всё равно подтвердил, что уже имел удовольствие, и высказал пожелание услышать Ниренроймера в последующей дискуссии, а потом ещё и увидеть в кафе «Фариг».

Всё последующее происходило таким образом:

Профессор Траумдоттер дал вовлечь себя в жар полемики вокруг утверждения, что саботаж потому есть особенно неприемлемое средство борьбы, что самому же рабочему потом и приходится в конечном итоге устранять учинённые повреждения.

– Но ему за это заплатят! – крикнул один.

– Это, может, даже повысит его заработки! – подхватил другой.

Профессор Траумдоттер в растерянности схватился за стакан воды.

Ниренроймер, немедленно почувствовав столь благоприятную для него неловкость этого момента, вдруг рявкнул в зал:

– Господин профессор Траумдоттер совершенно прав. Рабочий, может, и получит более высокий заработок. Но, господа, не забывайте же и о континуитивности иррегулярных элементов внутри соотношения пропорционального распределения.

Профессор Траумдоттер с облегчением вздохнул, подхватил эти спасительно брошенные ему слова и тут же снова всплыл на поверхность.

Вследствие этого он приветствовал затем Ниренроймера в кафе почти восторженно.

И тот не растерялся, заказал себе ужин и порцию чая и с вновь обретённой таким образом полнотой предприимчивости направил внимание профессора Траумдоттера, с одной стороны, на соотношение пропорционального распределения, но, с другой стороны, выразил желание быть представленным одному уже давно примеченному им господину с дочерью.

Само собой разумеется, профессор Траумдоттер почёл это за честь, равно как и господин Карл Шмальцбергер, оптовый торговец деликатесами, и его очень белокурая дочь Пиппа, которую, вообще-то, как Ниренроймер быстро выяснил, звали Марта, но которая была в таком восторге от Герхарта Гауптмана, что…

Ниренроймер поспешил – славословя поэта, которого он выставил ещё бóльшим поборником социализма, чем сам профессор Траумдоттер, – вызвать глубокое расположение фройляйн Пиппы и вскоре достиг отчётливых знаков её симпатии.

Поскольку вполне объяснимым образом господин Шмальцбергер взял на себя удовольствие расплатиться по счёту за Ниренроймера, увренность последнего в себе поднялась настолько, что он передал через кельнера профессору Траумдоттеру записку, в которой просил одолжить ему двадцать марок.

Таким образом Ниренроймер оказался в состоянии настоять на том, чтобы отвезти господ Шмальцбергеров домой на машине. Это неотвратимо повлекло за собой такой результат, как приглашение на ужин на следующий день.

В означенный вечер Ниренроймер окончательно закрепился тем, что в ландшафте, написанном маслом рукой Пиппы, моментально опознал влияние Либермана, однако выразил и убеждённость, что, тем не менее, наличествует и очень сильный собственный почерк.

Через три дня семья Шмальцбергеров была окончательно очарована Ниренроймером.

Равно как и профессор Траумдоттер, который много раз успешно использовал совет столь перспективного для социалистического движения молодого человека – как в отношении пропорционального распределения, так и для своего находящегося в работе труда «Саботажные средства борьбы и Интернационал».

Далее очарованы были: три семьи, дружные со Шмальцбергерами, которым молодое светило Ниренроймер был спешно представлен не без известных нежных намёков на обручение, ожидаемое в обозримом времени; и неотвратимым образом вращающийся вокруг профессора Траумдоттера избранный круг имеющих отношение, а то и имеющих успех экономистов и карьерных социалистов.

Через восемь дней, однако, это очарование разом прошло: Ниренроймер исчез.

А исчез он в Берлин. Куда прибыл, однако, со сзначительной суммой в 1210 марок, которую однажды утром собрал, умно распределив, со всех, кто принимался в расчёт, то есть с очарованных им бреславских персон, предъявляя им телеграмму, согласно которой пятьсот марок находятся на пути к нему из Дрездена.

Эту телеграмму он заказал себе по телефону у той барышни, которая теперь, на Силезском вокзале, повисла у него на шее, а позднее, уже на улице – повисла у него на нервах, поскольку то и дело становилась на ту точку зрения, что он её дурачит.

– Разве бы я в таком случае позвал тебя? – Ниренроймер вздохнул о том, что никак не дают человеку спокойно вести беспорядочную жизнь.

– Ну, а что ж не позвать, ведь ты уже управился в Бреслау.

– Правильно. Там я управился.

– Кроме того, из Дрездена ты уехал всего две недели назад, а не три.

– Лидия, я прошу тебя об одном: иди не по моему следу, а следуй влечению своего сердца.

– Если ты думаешь, что опять поймаешь меня на такую наживку, то тебя ждёт разочарование.

– Тогда почему же ты не осталась в Дрездене? – Ниренроймеру уже всё было безразлично.

– Нири! – Взгляд Лидии неожиданно затуманился. – Всё-таки ты – моя большая слабость. Ты прекрасно это знаешь. Скажи мне только одно, что ты делал в Дрездене те восемь дней?

– Строил планы.

– Пусть в это верит, кто хочет.

– Так захоти!

– Нири!

– Вот! – Ниренроймер, уже на пределе терпения, показал ей тугой бумажник, в котором всё же – на всякий случай – находилось всего пятьсот марок.

– Значит, ты правда был не с Розой?

Ниренроймер презрительно молчал.

Это частично импонировало Лидии; частично она уговаривала себя, что это – доказательство его верности. И тотчас ей вспомнилось нечто, убедившее её окончательно:

– О, ты ведь ночевал однажды у Клюнгера на бильярде. Мне про это Густл рассказывал. О, значит, ты всё-таки был не с Розой!

Ниренроймер с трудом заставил себя не выказать никакой мимики и крепко взял Лидию под руку.

– Послушай! Ты, наверное, ещё помнишь про тот трюк, который мы с тобой хотели устроить в баре «Кайзер» в Дрездене. Теперь у нас есть для этого задаток. Я думаю, бар «Колибри» на Мотц-штрассе – подходящее для этого местечко.

– Ты так считаешь, милый?