Мальчишка укрылся пледом почти с головой и выглядывал из-под него, словно перепуганный птенчик. Взгляд осмысленный – обычно такого не бывает после успокоительных. Но видно: весь на взводе.

Глеб Глебович приблизился – Филипп сжался. Вцепился в одеяло. Врач знал подобное состояние: дикий страх. Но не перед ним.

– Она здесь? – мягко спросил врач.

В синих перепуганных глазах мелькнуло отчаяние.

– Я психиатр, но сейчас не на работе. Вы у меня дома. Я не причиню вам зла. Хель рядом с вами?

– Д-да, – всхлипнул он.

Обсуждать галлюцинацию доктору было не впервой. Деловито спросил:

– Что приказывает?

– В-вас ударить.

Мальчик обернулся в пустоту, закричал:

– Пошла вон отсюда!

Но по тоскливому лицу Глеб Глебович понял: не помогло.

Филипп обернулся к нему, горячо забормотал:

– Может быть, хоть вы поясните! Почему это у меня? За что?! Сначала все норм было. Хель просто мне снилась, лет с пятнадцати, наверно. Сны такие яркие, мы с ней в открытом космосе летали, базарили обо всем, она мне советы давала чисто по делу. А потом однажды пришла днем. Когда я не спал и был на полном контроле.

– В каком виде пришла? – деловито спросил психиатр.

Филипп смутился:

– Короче, я сидел, строчил какой-то стишок. И никак рифму не мог придумать. Всю ручку изгрыз. И когда поймал полный тильт…

– Это что значит? – озадаченно перебил психиатр.

– Ну… когда решил, что совсем трындец, она мне прямо в ухо нужное слово сказала. Так понимаю, в вашей психиатрии это называется галлюцинация?

– Не факт, – спокойно ответил Глеб Глебович. – Возможно, это был внутренний голос.

– Женский?

– Да какая разница чей! Маня, одна писательница известная, уверяла: ей не то что рифму – целые романы в ухо диктуют. И ничего, к психиатрам не обращается.

– А я тогда решил, что у меня кукуха поехала, – вздохнул парнишка.

– Пока вы мирно с голосом что-то обсуждаете – это, скорее, внутренний диалог. Вариант нормы. Особенно у творческих людей, – заверил психиатр. – Но скажите: когда вы свою Хель впервые увидели?

– В детской дурке. В первую ночь.

Воспоминание неприятное – скривился. Глеб Глебович подбодрил:

– Говорите, Филипп. Вам самому легче станет.

– Ну Хель тогда пришла в палату. Не как голос – как человек. Баба. Довольно мерзкая. Уверяла, что мне надо бежать. Заставила окно разбить и Миху ударить.

– А вы пробовали противостоять ей?

– Пробовал, но вообще без вариков. Кулак сам летел.

– А сейчас можете?

– Сейчас да. Хель стоит в стороне и говорит спокойно. Но когда она приближается, кричит в ухо, я совсем ничего не могу сделать, в ноль улетаю! Я крейзи?

На вопрос Глеб Глебович отвечать пока что не стал. Спросил:

– Какие препараты вам давали в больнице?

– Рапиридон и фагарсин. Но они от Хель никак не помогают! Когда выбрасывал таблетки, даже лучше было. Появлялась гораздо реже. И на большем позитиве была.

И добавил серьезно:

– Скажите честно: как меня зовут? И кто я?

Психиатр улыбнулся:

– Насколько понимаю, Филипп Меркулов. Ученик выпускного класса. Будущий актер.

Отозвался с облегчением:

– Уже легче.

– Вы сомневались?

– Да я во всем теперь сомневаюсь. Думал: может, как у Лихейна или у Фитцека?[21] Я вообще другой человек?

Глеб Глебович к беллетристике на тему психиатрии относился с иронией. Когда пациент в тело постороннего вселяется и будто бы его жизнь проживает – идея, безусловно, занятная. Но на практике подобные случаи встречаются крайне редко. Если больные и примеряют на себя образ тирана, то в одном психозе человек считает себя Наполеоном, в следующем приступе – обращается в Юлия Цезаря, да и совершать осмысленные поступки (как в пресловутом «Острове проклятых») никак не способен.

Синие глаза заволокло влагой. Парень шмыгнул носом, но реветь не стал. Спросил:

– Вы можете как-то убрать ее от меня? Совсем?!

– Да.

– Лекарствами? – спросил уныло. – Мне так плохо от них…

– Филипп, – мягко сказал психиатр. – Рапиридон – препарат старого поколения. Да, в 1993 году он произвел почти революцию, но с тех пор много воды утекло, и сейчас есть гораздо более современные лекарства. Почти без побочных эффектов.

– Значит, я все-таки псих, – вздохнул он горестно.

И ровно в этот момент у Глеба Глебовича пискнул телефон.

Обычно он никогда не отвлекался во время беседы с пациентом, но сегодня отступил от неизменного правила.

Сообщение оказалось от Эрика. Весь текст – капсом:

ДЕКСТОМЕТОРФАН!

АТРОПИН!

МОДАФЕНИЛ!

НУ И РАПИРИДОН С ФАГАРСИНОМ!

Психиатр перечитал сообщение снова.

Мальчишка занервничал:

– Что-то плохое? Меня ищут? Сюда сейчас приедут?!

– Успокойся, Филипп. Ты здесь в безопасности. Дай мне, пожалуйста, еще минуту, – перешел на «ты» психиатр.

– Хель говорит: дом окружен.

– Врет. Можешь подойти к окну и сам посмотреть.

И хотя пацан во власти галлюцинаций запросто мог обрушить на его голову что-то тяжелое, снова отвлекся на телефон и перечитал сообщение.

Вот это коктейль! Декстометорфан, насколько он помнил, – психоделик. Искажает восприятие реальности.

Атропин – делириантный алкалоид. Создает реальное ощущение присутствия чего-то несуществующего.

Модафенил – психостимулятор. Вызывает навязчивые образы.

А ведь после такого действительно Филипп мог убить. Их обоих.

– Там… там спецназовцы! – крикнул мальчишка от окна.

– Много? – поднял бровь психиатр.

– Н-не знаю. Видно плохо.

– Подойди ко мне, – улыбнулся Глеб Глебович.

Сел рядом с беднягой на диван, положил ему на плечо руку:

– У меня хорошие новости, Филипп.