По пути обратно в палату я прошелся по отделению. Не знаю, кто гонит, будто в Москве все больницы по последнему слову, – наша была, как из старого мувика. Стены в унылой серо-зеленой краске, выцветшие плакаты про ВИЧ и наркотическую зависимость. Столовка. Комната для групповых занятий. Общие палаты – все без дверей. Туалеты с душем – в конце коридора. Я, наивный, захотел справить нужду – немедленно подлетела злющая медсестра:

– Ты почему без спроса?

Хотел рявкнуть, сдержался. Спросил вежливо:

– Можно в туалет?

С удовольствием отрезала:

– Нет.

– Дурдом.

– Так ты в нем и есть, – усмехнулась она.

Я вернулся в палату. Спросил у парня-Фудзиямы:

– Как тут сцать-то вообще?

– Через час где-то сможешь. Санитар придет, отконвоирует.

– А если сейчас нужно?

Хмыкнул:

– Тогда под себя.

Судя по запаху в палате, многие именно так и поступали.

– Блин, – не выдержал я, – здесь хоть что-то хорошее есть?

Фудзияма мечтательно улыбнулся:

– Девки.

– Где?!

– На рисовалке. На лепке. Только ради них и хожу на эту муть.

Я сразу вспомнил кошечку Сюзи из приемного отделения. Увидеть ее – хоть какая-то будет отдушина.

– А библиотека имеется?

Фудзияма заржал:

– Ты ботаник, что ли?

– А ты разве ЕГЭ не сдаешь?

– Не, – с удовольствием отозвался он. – У меня УО[7], нам не положено.

Я подошел к своей койке, но зачилить опять не успел: позвали на ужин. Хотя времени – часов пять вечера, не позже. Я не ел почти двое суток, поэтому на сей раз пришлось смириться и с серым картофельным пюре, и с бумажной котлетой. Подавали хавчик в пластиковых тарелках; никаких, понятное дело, вилок с ножами, и даже ложку по окончании трапезы требовалось сдать – иначе из столовки не выпускали.

– Жрем как на поминках, – прокомментировал Фудзияма.

Мне в иной мир пока никого провожать не доводилось, поэтому заинтересовался:

– Так же невкусно?

– Не. Кутья норм бывает. Но там тоже только ложками можно есть.

– А почему?

– Вилка, типа, на трезубец черта похожа. А по ножу душа покойника может в ад соскользнуть.

Прикольный чел. На умственно отсталого, как по диагнозу, на мой взгляд, совсем не тянул.

Дальше в палату явилась уже знакомая злющая медсестра, начала раздавать таблетки. Мне протянула две – розовенькую и белую.

– Это что? – спросил я.

– Лекарства, – рявкнула она.

– Какие именно?

– Так, Меркулов. – Сразу начала раздуваться, словно индюшка. – Слишком много вопросов.

Но я упорствовал:

– Вы обязаны сказать название, по закону, как его… о правах пациентов!

– Врач может сказать. И не тебе, а матери! Принимаешь таблетки? Или нарушение режима пишу?

– Да ладно, давайте.

Положил в рот, попробовал на вкус. Одна – как мел, другая – сладкая.

Медсестра ткнула в лицо пластиковый стакан:

– Запивай.

Послушался.

Она не отстала:

– Теперь открывай рот! Шире!

И не просто заглянула – пальцами пошарила. Безо всяких перчаток.

Меня чуть не стошнило.

Наконец лег в постель. Хель смутной тенью маячила у окна, но я решил не обращать на нее внимания. Палата шумела; в одном углу парень громко и монотонно пукал, остальные ржали. У противоположной стены разгорелся скандал: Фудзияма с парой таких же крепких ребят предъявлял какому-то задохлику, что тот использовал его полотенце вместо туалетной бумаги. На шум притопал санитар. Обидчиков обложил матюками, мелкому прилетело больше: пара ударов – и к кровати привязали.

– А полотенце новое? – потребовал Фудзияма.

– Заткнись, – отмахнулся санитар.

Парень-гора пожал плечами и на всю палату рявкнул:

– Быстро мне чистое.

Сразу двое прихлебателей кинулись, отдали свои.

«Мне еще повезло, что репутацию успел заработать, – подумал я. – Хотя бы шестерить не нужно».

Провалился в тяжелый сон.

И почти сразу ко мне на кровать присела Хель. В отличие от прошлого кошмара, сегодня приказы не отдавала. Но разговаривала совсем не по-дружески. Упрекала, что не смог позавчера за себя постоять. И опять предрекала, что буду я теперь находиться в этом адовом месте много-много лун. Хотя мог бы оказаться у нее, в Хельхейме.

– Отвали, Хель. Нет у меня мыслей суицидальных, – произнес я.

Как оказалось, вслух: за плечо сразу стали трясти. С трудом разлепил глаза – ночная медсестра, кому положено наблюдать за палатой со стульчика у входа. Подозрительно спросила:

– Меркулов! Опять галлюцинации?

– Нет, – пробормотал я. – Просто приснилось.

Повернулся от нее на другой бок, попробовал укрыться с головой, но она грубо сдернула одеяло.

Сон наваливался, накатывал, я снова увидел Хель, услышал ее повелительный голос:

– Ударь! Ударь ее в лицо!

– Пошла вон! – пробормотал в ярости.

Медсестра обиженно сказала:

– А это я тебе в дневник поведения запишу.

Хотел ответить, что не ей говорю, но, по счастью, хватило ума промолчать.