Глава 76. Соседи с нашей улицы и русские пироги для итальянской баронессы

После непродолжительного, но, судя по сияющим лицам молодоженов, невероятно счастливого медового месяца, свежеиспеченный барон Жозеф вернулся к своим обязанностям. Это событие вызвало огромную и совершенно не скрываемую радость у Василия Петровича, которому за эти дни изрядно наскучило самому разбирать векселя и вникать в детали европейской переписки.

Молодые не стали запираться в своем загородном поместье, а благоразумно поселились в изящном особняке прямо на нашей улице. Теперь каждое утро Жозеф пешком добирался до виллы Воронцовых ровно за пять минут, успевая перед работой лишь насладиться свежим морским бризом.

Но вместе с возвращением секретаря в моей неаполитанской жизни произошло еще одно, совершенно замечательное событие. Я внезапно приобрела близкую подругу, компаньонку и самого внимательного на свете слушателя.

Дело в том, что юная Бьянка (моя ровесница!)оказалась девушкой с невероятно живым и деятельным характером. Она категорически не собиралась сидеть одна в пустом особняке и покорно скучать в ожидании мужа, как это предписывали правила благонадежного итальянского супружества. Каждое утро она появлялась на пороге нашей виллы рука об руку с Жозефом и уходила вместе с ним только поздно вечером.

Пока наши мужчины запирались в кабинете, где вершили судьбы воронцовских капиталов, мы с Бьянкой оккупировали залитую солнцем террасу или прохладную гостиную.

Моя новая итальянская невестка пришла в абсолютный, детский восторг от кулинарных талантов нашей Настасьи. Бьянка, выросшая на оливковом масле, сырах и морепродуктах, с благоговейным трепетом открывала для себя сытную русскую кухню. Было невероятно забавно наблюдать, как эта девушка с грацией и внешностью роковой красавицы с аппетитом уплетает румяные капустные пироги, наваристые щи и блины, довольно жмуря свои огромные карие глаза.

— Ваша Настасья — настоящая волшебница, Анна! — то и дело восклицала она, отправляя в рот очередной кусочек.

Но больше еды Бьянку интересовали мои истории. Оказалось, что за всю свою жизнь она ни разу не покидала пределов Неаполя. Для нее мир заканчивался там, где переставал виднеться грозный конус Везувия. Поэтому она жаждала моих рассказов о далекой, загадочной и пугающей России, словно это были сказки "Тысячи и одной ночи".

Мы пили крепкий кофе, и я часами описывала ей блестящий, переливающийся золотом двор Матушки-Государыни. Бьянка затаив дыхание слушала о бриллиантовых пуговицах на камзоле Потёмкина, о хрустальных люстрах Зимнего дворца, о катаниях на санях по замерзшей Неве и о суровых русских зимах, когда снег укрывает землю по пояс. Она с широко распахнутыми глазами внимала моим рассказам о наших бесконечных путешествиях в тряских каретах через всю Европу.

— Мадонна! — шептала она, прижимая изящные ладони к разрумянившимся щекам. — Как же вы выжили в этих льдах, Анна? И как вы не побоялись стоять перед самой Императрицей Севера?

Я лишь со смехом отмахивалась и переходила к свежим парижским и венским сплетням, делясь подробностями о легкомысленных нарядах Марии-Антуанетты и странных привычках австрийского двора.

Эти долгие кофейные посиделки стали для меня настоящей отдушиной. В лице Бьянки я нашла не просто восторженную слушательницу, но и преданную, искреннюю подругу, с которой можно было разделить все женские секреты и вдоволь насплетничать вдали от суровых государственных забот наших мужей.

С наступлением настоящего, беспощадного неаполитанского лета жизнь на вилле заметно замедлила свой ход. Июльское солнце безжалостно раскалило мощеные улицы, а от дремлющего Везувия, казалось, исходил дополнительный, обжигающий жар. Дышать в комнатах, даже за плотно закрытыми ставнями, становилось решительно невозможно.

Мой внутренний сибарит из двадцать первого века не собирался мириться с подобным дискомфортом. Оценив розу ветров, я велела слугам отгородить высокими расписными ширмами самый укромный, обдуваемый морским бризом угол нашей просторной террасы. Туда же, крякая от натуги, Архип с лакеями перетащили мою огромную серебряную ванну.

С этого дня я перешла на новый, практически земноводный образ жизни, часами отмокая в прохладной воде с добавлением розовых лепестков и лимонного сока.

Моя юная подруга Бьянка завидовала мне недолго. Помаявшись пару дней в душной гостиной и отчаянно обмахиваясь веером, она проявила истинно итальянскую предприимчивость. Кокетливо похлопав густыми ресницами и получив благосклонное — и весьма насмешливое — разрешение от графа Воронцова, она отдала распоряжения своим людям.

На следующее утро на нашу террасу с грохотом внесли внушительную медную купель. Ее установили аккурат по соседству с моей ванной, за теми же спасительными ширмами.

Но на этом обустройство нашего импровизированного спа-салона не закончилось. Практичный ум Бьянки подсказал гениальное решение: по ее команде лакеи натянули высоко над нашей купальней широкое плотное полотнище, напоминающее корабельный парус. Теперь мы были надежно укрыты и от посторонних глаз, и от палящего зенита.

Наш женский клуб приобрел невиданный, поистине эпический размах.

Картина была достойна кисти Рубенса: две ванны стояли бок о бок в приятной полутени парусины. В серебряной блаженствовала я, а в медной, подобно экзотической русалке, нежилась моя неаполитанская компаньонка.

Наши разговоры текли плавно и непрерывно, как воды залива. Мы обсуждали всё на свете — от нелепых парижских мод на высокие парики до тонкостей рецепта русских блинов, которые Настасья пыталась печь на итальянской муке. Мы щебетали, смеялись и делились женскими секретами, наслаждаясь спасительной прохладой.

Прерывали мы наши водные посиделки исключительно по самым уважительным причинам.

На обед: Служанки заносили прямо за ширму небольшие столики с легкими закусками, сырами и блюдами со свежими, истекающими соком фруктами. На кофе: Когда разговор требовал бодрости, нам подавали крошечные фарфоровые чашечки крепчайшего кофе.

Иногда из домашнего кабинета выходили наши измученные бумагами мужчины. Василий Петрович и Жозеф останавливались по ту сторону ширмы, строго соблюдая границы нашего царства.

— Ну что, прекрасные сирены? — раздавался из-за расписного шелка ироничный баритон графа. — У вас еще не начали расти жабры? Может, мне уже пора звать рыбаков с сетями, чтобы выловить вас к ужину?

В ответ мы лишь весело отбрыкивались, плескаясь, и требовали прислать нам еще прохладного лимонада. Это было абсолютно ленивое, бесконечно счастливое итальянское лето, где государственные интриги отступили далеко на задний план, уступив место безмятежному женскому счастью.