Глава 71. Заговор Мировича и тобольская пушнина

Неаполитанские ночи обладали особым, гипнотическим очарованием. В отличие от душных, светлых петербургских ночей, здесь темнота падала быстро, укрывая виллу густым, бархатным покрывалом. Мы лежали в нашей спальне. Огромное створчатое окно было распахнуто настежь, и свежий, соленый ветер с моря приятно остужал наши тела, забираясь под тонкую шелковую простыню.

В комнате царила умиротворенная тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящего залива. Я почти провалилась в сон, уютно устроив голову на плече мужа, когда Василий Петрович внезапно нарушил молчание.

Его пальцы, рассеянно поглаживавшие мои волосы, замерли.

— Вы помните, Аннушка, наше первое утро на Миллионной улице? — тихо, с задумчивой хрипотцой в голосе спросил он. — Тот день, когда мы пили кофе с парижскими круассанами, и я признался вам, что я старый должник Матушки-Государыни?

Сонливость мгновенно слетела с меня. Я приподнялась на локте, всматриваясь в его лицо. В неверном свете луны, падавшем сквозь окно, черты старого графа казались непривычно резкими, словно высеченными из мрамора.

— Помню, мой дорогой, — так же тихо ответила я. — Вы сказали, что она оказала вашему роду услугу, которую невозможно измерить золотом, и что ее просьба — для вас закон. Но вы никогда не вдавались в подробности.

Василий Петрович тяжело вздохнул. Он заложил руки за голову и устремил невидящий взгляд в темный потолок.

— Пришло время вам узнать эту тайну, душа моя. Вы моя жена, мой самый верный союзник, и между нами не должно оставаться закрытых дверей.

Он помолчал секунду, собираясь с силами, и произнес то, что долгие годы было скрыто за фасадом его безупречной дипломатической карьеры:

— Мой младший брат, Андрей... Он участвовал в заговоре Мировича.

Мой внутренний историк из двадцать первого века буквально содрогнулся. Заговор Мировича! Тысяча семьсот шестьдесят четвертый год. Отчаянная, безумная попытка поручика Василия Мировича освободить из Шлиссельбургской крепости свергнутого императора Ивана Антоновича. Попытка, закончившаяся кровью: стража убила узника, а сам Мирович сложил голову на эшафоте. Это было одно из самых страшных и табуированных событий 18 века в России.

— Об этом уже никто не помнит, — горько усмехнулся Василий Петрович, не замечая моего внутреннего потрясения. — Это имя стерто из светских бесед. Андрей был молод, горяч и непозволительно, преступно глуп. Он поверил в эти бредни о «законном государе». Когда бунт был подавлен, его арестовали вместе с остальными. Его должны были казнить, Анна. Повесить или отрубить голову на площади, как государственному изменнику.

Голос графа дрогнул. Я осторожно положила ладонь на его широкую, крепкую грудь, чувствуя, как гулко и тревожно бьется его сердце.

— И что вы сделали? — прошептала я.

— Я упал в ноги Государыне, — просто и страшно ответил он.

Человек, который не гнул спину ни перед европейскими монархами, ни перед всесильным Потёмкиным, валялся в ногах у императрицы, вымаливая жизнь младшего брата.

— Я просил милосердия. И, памятуя наше участие в ее восхождении на престол, когда мы с гвардией шли в Зимний в шестьдесят втором году, Екатерина дрогнула. Она оставила жизнь моему брату. Это была беспрецедентная милость.

Граф сглотнул подступивший к горлу комок.

— Его, разумеется, лишили дворянства. Сорвали эполеты, лишили всех чинов и сослали в Тобольск. Навечно.

— В Сибирь... — выдохнула я. В то время как Василий Петрович блистал в Вене и Париже, собирая античность и картины, его родная кровь отбывала вечную ссылку в ледяном тобольском остроге. Контраст был чудовищным.

— Да. Он и сейчас там, — муж накрыл мою ладонь своей и крепко сжал. — Но, знаете... жизнь берет свое даже в снегах. Андрей не сломался. Завел семью, женился на дочери местного купца. Занялся торговлей пушниной. Оказалось, что коммерческая хватка у Воронцовых в крови, даже если лишить нас титулов. Он иногда пишет мне. Через верных людей, тайно.

Я представила себе этого человека — изгнанника, который променял шелка петербургских балов на тяжелые сибирские меха, но сумел выжить и построить свою жизнь заново, на краю света.

— Теперь я понимаю, — мягко произнесла я, прижимаясь губами к колючей щеке мужа. — Теперь я понимаю, почему вы так легко и беспрекословно согласились на брак со мной по приказу Императрицы. Вы платили по счетам. Жизнь за жизнь.

— Екатерина ничего не забывает, душа моя. Ни предательства, ни долгов. Я был обязан принять вас под свою защиту. Но, видит Бог, этот долг обернулся для меня величайшим счастьем, — он повернул голову и поцеловал меня в висок.

— Вы надеетесь когда-нибудь увидеть его? — спросила я, поглаживая его плечо.

— Я надеюсь со временем добиться для него полного помилования, — твердо, с металлом в голосе произнес Василий Петрович. Его взгляд снова стал взглядом расчетливого, несгибаемого политика. — Государыня стареет, ее гнев остывает. У нас есть деньги, у нас есть связи. И теперь, когда мы с вами обезопасили свои капиталы в Европе и отдали двору всё, что могли, я брошу все свои дипломатические силы на то, чтобы вычеркнуть имя Андрея из проскрипционных списков.

Я слушала шум неаполитанского прибоя и чувствовала, как к моему безграничному уважению к этому человеку прибавляется еще одна, мощнейшая грань. За его ироничными улыбками и бархатными кафтанами скрывалась не просто прагматичность, а глубочайшая, самоотверженная преданность семье.

— Мы добьемся этого, Василий Петрович, — я приподнялась и решительно посмотрела ему в глаза. — Если понадобится, я сама найду нужные аргументы для Государыни. В конце концов, у нас с вами отличный опыт решения... невыполнимых государственных задач.

Граф Воронцов улыбнулся — светло и с невероятным облегчением, словно скинул с плеч многолетний пудовый груз. Ветер с моря взметнул легкие портьеры, принося прохладу, но в нашей постели было тепло от доверия, которое теперь стало абсолютно, нерушимо полным.