Глава 56. Варшавский акцент и ностальгия короля

Покинув гостеприимное имение Любомирских, мы продолжили наш путь и вскоре въехали в Варшаву.

Варшава тысяча семьсот семьдесят девятого года очаровала меня с первого взгляда. После тяжеловесного, имперского величия Петербурга и суетливой парижской тесноты, столица Речи Посполитой показалась мне удивительно гармоничной. Это был по-настоящему европейский город, с элегантной архитектурой, широкими площадями и изящными дворцами, но при этом он сохранял свой неповторимый, яркий польский колорит. На улицах модные французские сюртуки соседствовали с расшитыми золотом кунтушами, а изысканная светская речь перемежалась звонким лязгом сабель местной шляхты.

Разумеется, транзитный визит графа Воронцова не мог остаться незамеченным. Вскоре мы получили официальное приглашение в Королевский замок.

Король Станислав Август Понятовский принял нас в своих личных, богато обставленных покоях. Мой внутренний историк из двадцать первого века замер от любопытства. Я знала, что передо мной стоит не просто монарх, а бывший фаворит самой Екатерины Великой, человек, чья судьба была неразрывно, болезненно связана с Российской Империей.

Станислав Август оказался мужчиной поразительного обаяния. Утонченный, прекрасно образованный эстет, он совершенно не походил на суровых вояк или скучных монархов вроде неаполитанского короля.

— Графиня Воронцова, — король шагнул мне навстречу и с поистине парижской грацией склонился над моей рукой, запечатлев на ней легкий, почтительный поцелуй. — Слухи о вашей красоте, опередившие ваш экипаж, оказались лишь бледной тенью реальности. Петербург, должно быть, погрузился во мрак после вашего отъезда.

Он щедро рассыпал комплименты, и делал это так искренне и изящно, что я невольно улыбнулась, ответив ему безупречным реверансом.

После обмена теплыми приветствиями с Василием Петровичем, король усадил меня в мягкое кресло и велел подать кофе. Беседа потекла легко и непринужденно, но я быстро заметила, как искусно монарх направляет разговор к интересующим его темам.

— Вы ведь не так давно из Парижа, не так ли? — с живым интересом спросил Понятовский, подаваясь вперед. — Расскажите, умоляю! Чем дышит Версаль?

Мы с графом подробно рассказали ему о нашем французском вояже, о театральных премьерах, светских салонах и приемах у королевы. Король слушал, затаив дыхание, как истинный ценитель искусств и франкофил, волею судеб запертый в своем политически беспокойном королевстве.

Но затем его голос неуловимо изменился, став тише и как-то интимнее.

— А как здоровье Ее Императорского Величества? — спросил Станислав Август, тщательно пряча за дипломатической вежливостью глубокую, неистребимую ностальгию. — Матушка-Государыня всё так же неутомима в государственных делах?

Я встретилась взглядом с мужем, и Василий Петрович едва заметно кивнул мне, передавая инициативу.

— Государыня в прекрасном здравии, Ваше Величество, — мягко ответила я, вспоминая нашу недавнюю встречу в Петергофе. — Ее ум по-прежнему остер, а воля непоколебима. Она просила передать что память о вас всегда живет в ее сердце.

Я ,конечно,нагло врала в глаза королю.но он именно такое и жаждал услышать.Что он не забыт и он что-то еще значит для своей ветренной госпожи...

В глазах короля промелькнула тень светлой, смиренной грусти. Он понимал, что его корона держится исключительно на политической воле его бывшей возлюбленной, и всё же не мог скрыть своей искренней человеческой привязанности к Екатерине.

Я смотрела на этого изящного, умного правителя, и мое сердце невольно сжималось от жалости. Я знала то, чего не знал он: пройдет не так много лет, его красивое европейское государство с польским колоритом будет окончательно разделено соседями, а сам он отречется от престола и закончит свои дни в Петербурге, на положении почетного пленника.

Но сейчас, осенью тысяча семьсот семьдесят девятого года, Варшава еще блистала, кофе был горячим, а король — обходительным и галантным. И я, следуя своему новому карлсбадскому правилу, просто наслаждалась моментом, позволив истории идти своим чередом.