Глава 50. Смоленская идиллия и тень корсиканца

Оставив позади хлебосольную Ясную Поляну, наш кортеж продолжил свой неспешный путь на запад. Следующей остановкой, где мы решили задержаться перед долгим броском через Польшу в Богемию, стало старое родовое имение Воронцовых под Смоленском.

После пыльных трактов это место показалось мне настоящим земным раем. Роскошный, просторный господский дом с белыми колоннами стоял на возвышенности, откуда открывался захватывающий дух вид. Бескрайние, уже тронутые первой осенней позолотой поля, заливные луга, спускающиеся к извилистой речке, и густые, темные леса на горизонте — всё здесь дышало той исконной, могучей русской тишиной, которую невозможно найти ни в одном европейском парке.

Мы провели здесь целую неделю в абсолютном покое. Василий Петрович, сменив шелковый камзол на простой и удобный сюртук, по утрам запирался в кабинете с управляющим. Мой блестящий дипломат превращался во въедливого, прагматичного помещика: он скрупулезно проверял амбарные книги, выслушивал отчеты об урожае ржи и овса, вникал в нужды крестьян и отдавал распоряжения по ремонту мельницы.

После полудня, когда дела были закончены, он с гордостью показывал мне свои владения. Но главным сокровищем смоленского дома оказалась не богатая библиотека и не картины, а оружейная комната.

— Это всё собирал еще мой батюшка, — с особым, теплым блеском в глазах рассказывал граф, открывая передо мной тяжелые дубовые витрины. — Он был капитаном Преображенского полка. Начинал службу еще при Петре Великом, участвовал во всех его походах. Был под Нарвой, рубился со шведами под Полтавой, ходил в Прутский поход.

Я с замиранием сердца разглядывала тяжелые, потертые рукояти палашей, турецкие ятаганы с насечкой из серебра, массивные кремневые пистолеты и старые петровские фузеи. От этого холодного железа исходила мощная энергетика истории. Василий Петрович бережно взял в руки длинную, чуть изогнутую саблю.

— Эту он взял в качестве трофея у шведского драгуна, — тихо произнес муж, проводя пальцем по тусклой стали. — Батюшка завещал хранить эту коллекцию именно здесь, в смоленском доме, как память о том, что границы нашей Империи всегда нужно держать на замке.

Я подошла к окну оружейной комнаты. Отсюда, сквозь строй старых берез, была отлично видна широкая, накатанная полоса земли, уходящая за горизонт.

— А что это за дорога, Василий Петрович? — спросила я, любуясь пейзажем.

— Это? Старый Смоленский тракт, душа моя. Прямая дорога на Москву, — невозмутимо ответил граф, возвращая саблю на место. — Отличное расположение для имения. Торговля идет бойко, да и почта добирается быстро.

Слова мужа ударили меня, словно разряд тока. Старый Смоленский тракт. Дорога на Москву.

Мой внутренний историк из двадцать первого века внезапно проснулся, и перед глазами вместо мирных золотистых лугов вспыхнули картины из учебников. 1812 год. Ровно через тридцать три года.

Именно по этому тракту, сминая всё на своем пути, покатится Великая армия Наполеона Бонапарта. Эти бескрайние поля будут истоптаны сотнями тысяч сапог и копыт французской кавалерии. Этот прекрасный дом с белыми колоннами, эти амбары и деревни — всё будет разграблено, растащено на дрова для бивуачных костров и сожжено дотла. И эта уникальная петровская коллекция оружия станет добычей мародеров, если останется здесь.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот.

«Боже, всё спалят! — в панике закричал мой внутренний аналитик. — Как его предупредить? Как сказать, что через несколько десятилетий сюда придет какой-то корсиканский артиллерист и устроит здесь ад?»

Я не могла сказать правду — после случая с Калиостро и Потёмкиным я зареклась играть в пророка в открытую. Нужно было действовать хитрее. Я отвернулась от окна, придала лицу максимально задумчивое выражение и подошла к мужу.

— Удивительная коллекция, мой дорогой, — я мягко коснулась рукава его сюртука. — Настоящее сокровище. Но... вы знаете, меня всегда пугали деревянные усадьбы.

Василий Петрович удивленно поднял бровь.

— Пугали? Чем же, Анна? Дом крепкий, строили на века.

— Пожарами, Василий Петрович. И близостью к таким оживленным трактам, — я постаралась вложить в свой голос максимум женской, интуитивной тревоги, смешанной с холодным расчетом инвестора. — Тракт — это не только торговля. В случае любой европейской заварушки, любой войны на западных рубежах, любая армия пойдет прямиком по этой дороге на Москву. И наше имение окажется у них на пути. А эта коллекция... она бесценна. Если здесь случится пожар или нагрянут мародеры, память о вашем батюшке будет утрачена навсегда.

Граф снисходительно улыбнулся, похлопав меня по руке.

— Душа моя, ну какая армия? Кто в здравом уме пойдет на матушку-Россию после того, как мы били пруссаков и турок? Да и до Европы отсюда сотни верст.

— История непредсказуема, мой дорогой, — упрямо стояла я на своем, заглядывая в его серые глаза. — Я не прошу вас верить в войну. Я прошу вас верить в диверсификацию рисков. Вы ведь гениальный финансист! Давайте застрахуем и семейную память.

Я обвела взглядом витрины.

— Оставьте здесь управляющего и поля. Но коллекцию батюшки, картины, архивы... Давайте прикажем перевезти всё самое ценное в наш петербургский каменный особняк. Там надежнее. Ради моего спокойствия.

Василий Петрович долго смотрел на мое взволнованное лицо. Он вспомнил мои «пророчества» о бунтующих американских колониях. Он вспомнил, как я вышвырнула из России великого мага. Он был слишком умен, чтобы просто отмахнуться от моей настойчивости.

— Что ж. Если моей очаровательной жене не дают спать спокойно деревянные перекрытия и вид на Московский тракт... Я не могу ей отказать. Архип! — крикнул он, и эхо разнеслось по оружейной комнате.

Когда в дверях появился верный слуга, граф отдал короткий приказ:

— Скажи управляющему, чтобы начал готовить часть коллекции к отправке в столицу.

Я мысленно выдохнула и с благодарностью прижалась к плечу мужа. Тень корсиканского императора, еще не ставшего даже генералом, отступила. Если я не могла спасти усадьбу от пожара 1812 года, то хотя бы память о капитане-преображенце будет надежно укрыта от французских мародеров.