глава 74

Британский щит и скандальная леди

Окунувшись в кипящий, пестрый водоворот неаполитанской дипломатической жизни, Василий Петрович не мог обойти вниманием своих главных союзников по зарождающейся антифранцузской коалиции. Британское посольство в Неаполе было не просто очередной дипломатической миссией, затерянной среди лимонных садов. Оно являлось настоящим политическим центром, нервным узлом, стягивающим к себе все нити сопротивления расползающейся республиканской заразе.

Вскоре мы получили официальное приглашение на торжественный прием к английскому посланнику, лорду Уильяму Гамильтону.

Его резиденция, роскошный Палаццо Сесса, возвышающийся над заливом, поражала воображение даже тех, кто привык к великолепию Версаля или Петербурга. Лорд Гамильтон оказался человеком утонченного, почти академического вкуса. Страстный вулканолог, коллекционер античностей и непревзойденный знаток искусства, он превратил свое жилище в настоящий музей. В анфиладах комнат мерцали древнеримские статуи, изящные этрусские вазы и куски застывшей лавы с Везувия. Сам сэр Уильям был сухощавым, удивительно элегантным джентльменом в летах, с безупречными, чуть суховатыми манерами и проницательным умом умудренного жизнью политика.

Но главным, самым ярким украшением его салона, затмевающим блеск свечей, мрамор богинь и бесценные античные кратеры, была его жена.

Скандальная леди и ее «Аттитюды»

Та самая леди Эмма Гамильтон, о которой мне еще весной взахлеб писала Бьянка и о которой теперь не переставая шушукались за веерами все знатные неаполитанские матроны.

Ее репутация бежала впереди нее, и сплетни, окружавшие леди Гамильтон, были одна скандальнее другой. Местные аристократки, кичащиеся своими древними гербами, с возмущением передавали друг другу факты ее биографии:

Низкое происхождение: Говорили, что урожденная Эми Лайон — дочь простого чеширского кузнеца, выросшая в угольной пыли и нищете.

Грязное прошлое: До того как стать леди, она успела побывать нянькой, служанкой, танцовщицей в сомнительном лондонском заведении и музой-натурщицей знаменитого художника Ромни.

Странный брак: В Неаполь ее привез племянник лорда Гамильтона, Чарльз Гревилл, чьей любовницей она была. Увязнув в долгах, Гревилл цинично «передал» ее своему богатому дяде в обмен на оплату векселей. А пожилый сэр Уильям, к изумлению всего европейского света, взял и женился на ней, сделав законной супругой британского посла.

Но стоило Эмме войти в гостиную, как все шепотки смолкали, а взгляды, как по волшебству, устремлялись только к ней. Юная, пышущая здоровьем, с водопадом роскошных каштановых волос, в которых путался свет канделябров, огромными, по-детски распахнутыми синими глазами и кожей, словно светящейся изнутри нежным перламутром. Она обладала поистине магнетическим, животным обаянием.

В ней не было ни капли чопорной английской сдержанности или придворной фальши. Она носила свободные, не сковывающие движений туники в античном стиле, наотрез отказываясь от корсетов. Эмма смеялась звонко, открыто, запрокидывая голову, двигалась с грацией дикой кошки и совершенно, абсолютно не стеснялась своего неаристократического происхождения. Даже королева Мария Каролина, женщина гордая и властная, пала жертвой ее очарования, сделав скандальную леди своей ближайшей подругой и наперсницей.

Едва заметив нас, она пересекла зал, нарушая все правила этикета.

— Графиня Воронцова! — Эмма подошла ко мне, протягивая обе теплые руки с искренней, почти детской непосредственностью. — Мы столько слышали о вашем невероятном спасении из Парижа! Это звучит как сюжет для романа. Вы должны рассказать мне всё, до самых мельчайших подробностей. Я восхищаюсь вашей храбростью, мадам!

Ее улыбка была такой лучезарной и обезоруживающей, что вся моя аристократическая сдержанность растаяла в одно мгновение. Позже, к восторгу гостей, она продемонстрировала свои знаменитые «Аттитюды» — живые картины. Набросив на себя несколько кашемировых шалей, она за считанные секунды принимала позы античных богинь, фурий и муз. То она была Медеей, готовой на убийство, то скорбящей Ниобой, то торжествующей вакханкой. Это было не просто позирование — это был настоящий театр одного актера, завораживающий и дерзкий.

Пока леди Гамильтон очаровывала меня и других гостей, Василий Петрович был поглощен серьезной, тихой беседой с другим гостем посланника. Человеком, чье присутствие в Неаполе имело для нашей безопасности куда больший вес, чем любые светские интриги и скандалы.

Хозяин морей

В дальнем, слабо освещенном кабинете лорда Гамильтона, склонившись над развернутыми на дубовом столе морскими картами Средиземноморья, стоял капитан британского флота (и будущий великий адмирал) — Горацио Нельсон.

Это был человек совершенно иного склада, нежели изнеженные, напудренные неаполитанские придворные. Худощавый, невысокий, с обветренным, задубленным морской солью лицом и пронзительным, почти лихорадочным блеском в светлых глазах. Он не блистал изящными манерами, но от него исходила невероятная, пульсирующая внутренняя энергия. В его угловатых, резких движениях, в его командном голосе чувствовалась стальная воля человека, рожденного для жестоких штормов и морских сражений.

Граф почтительно представил меня моряку. Тот отвлекся от карт, выпрямился и поклонился, смерив меня цепким, оценивающим взглядом человека, привыкшего смотреть в подзорную трубу.

— Мое почтение, мадам, — произнес Нельсон резковатым тоном. — Ваш супруг только что поведал нам о том кровавом безумии, что творится сейчас во Франции. Это не просто крестьянский бунт, это смертельная болезнь. И если ее не остановить каленым железом, она перекинется на весь континент, пожирая троны один за другим.

— Вы полагаете, Неаполь в безопасности, милорд? — спросила я, невольно поежившись от воспоминаний об армейских кострах и гуле парижской толпы. — Они уже в Бельгии. Что помешает им прийти сюда?

Флотоводец выпрямился, гордо заложив руку за спину. Его лицо в этот момент осветилось абсолютной, непреклонной уверенностью фанатика своего дела.

— До тех пор, пока на мачтах моих кораблей развевается британский флаг, мадам, французы не получат власть над Средиземноморьем, — жестко и безапелляционно отчеканил он. — Королевский флот — это плавучие деревянные стены Англии, и теперь эти стены защищают Неаполь. Мы перетопим их республиканские лоханки прежде, чем они успеют высадить на этот берег хотя бы одного своего грязного санкюлота. Даю вам слово британского офицера.

Искры будущей бури

Позже, когда мы сидели за роскошным, уставленным серебром и хрусталем столом в обеденной зале, я тайком наблюдала за этой удивительной, невозможной троицей.

Во главе стола восседал утонченный лорд Гамильтон, рассказывающий об очередном извержении Везувия. Рядом сидела блистательная, полная бьющей через край жизни Эмма, ее смех звенел колокольчиком над звяканьем приборов. А напротив — суровый, одержимый войной и долгом Горацио Нельсон.

Я заметила, как Нельсон смотрит на Эмму. В его взгляде сурового моряка, не привыкшего к женским чарам, читалось почти благоговейное изумление перед ее красотой. А Эмма, обожавшая героев и сильные характеры, ловила каждое его резкое слово. Между скандальной леди Гамильтон и флотоводцем уже тогда, за этим ужином, ощущалось странное, невидимое напряжение — летящие искры взаимного восхищения, которым в будущем суждено было разгореться в один из самых громких, трагических и страстных романов этого века.

Возвращаясь на нашу тихую, спящую виллу под покровом теплой итальянской ночи, Василий Петрович удовлетворенно откинулся на бархатную спинку сиденья в карете. Он снял перчатки и устало потер глаза.

— Англичане настроены решительно, Анна. Они не отдадут Средиземноморье без боя, — задумчиво произнес муж. Он отодвинул шторку и посмотрел на залив, где в лунном свете качались огромные, темные силуэты британских линейных кораблей, ощетинившихся десятками пушечных портов. — И пока эскадра Нельсона стоит у этих берегов, мы действительно можем спать спокойно. У революции много солдат, но у нее нет крыльев, чтобы перелететь через море, которое охраняет этот железный человек.