глава 61.

Чудо при Вальми и план Жозефа

Относительное кухонное спокойствие, которое нам удалось наладить в старой пекарне, вскоре было вновь безжалостно нарушено политическими бурями. Сентябрь подходил к концу, принося с собой промозглые осенние ветра и новости, казавшиеся совершенно немыслимыми.

Двадцатого сентября Жозеф, вернувшийся из дозора по городу, принес ошеломляющую весть с фронта. Коалиционная армия, которая еще недавно казалась непобедимой машиной, угрожающей стереть Париж с лица земли, была остановлена.

— Это почти чудо, Ваше сиятельство! — с нервным смешком рассказывал Жозеф, грея озябшие руки у нашего очага. — Французские войска под командованием Дюмурье и Келлерманна столкнулись с пруссаками при Вальми. По сути, это была лишь артиллерийская дуэль, незначительное столкновение. Но пруссаки... они дрогнули. По совершенно неизвестной, необъяснимой причине армия герцога Брауншвейгского начала отступление!

Победа при Вальми сняла прямую угрозу захвата столицы, но для нас это означало лишь одно: Коммуна и радикалы теперь почувствуют себя абсолютно неуязвимыми.

В тот же день, двадцатого сентября, пока на фронте гремели пушки, в Париже произошло событие, навсегда изменившее лицо страны. Новоизбранный Национальный конвент провел свою первую сессию. Заседания проходили за закрытыми дверями в Манежном зале — бывшей школе верховой езды при дворце Тюильри.

Василий Петрович, которому удалось раздобыть списки нового состава Конвента, вечером разложил бумаги на нашем грубом столе, освещенном огарком свечи.

— Посмотрите на этот расклад, Анна, — он указал пальцем на колонки фамилий. — Собрание мертво, да здравствует Конвент.

Общее число депутатов Конвента: 749 человек.

Радикальное ядро: 113 отъявленных якобинцев.

— Они заняли самые высокие, верхние скамьи в зале Манежа, — мрачно пояснил муж. — Теперь их открыто называют «Горой», а самих депутатов — «монтаньярами». И поверь мне, эта политическая Гора вскоре обрушится на Францию камнепадом, который сметет всех несогласных.

Долго ждать не пришлось. Уже двадцать второго сентября Конвент сделал свой главный, исторический шаг — официально провозгласил отмену королевской власти и учредил Первую Французскую республику. Многовековая монархия была стерта росчерком пера.

Мышеловка захлопнулась

Вдохновленная политическими переменами и победой при Вальми, республиканская армия перешла в стремительное наступление. Двадцать девятого сентября до нас докатились вести о том, что французские войска триумфально заняли Ниццу, а затем и часть Савойи. Война разгоралась с новой силой, расползаясь за пределы Франции.

Вечером того же дня Василий Петрович вернулся с очередной вылазки в город. Он не принес ни газет, ни хлеба. Его лицо было серым от усталости, а в глазах застыла ледяная безысходность. Он тяжело опустился на скрипучую табуретку и долго молчал, глядя, как Анабель убирает со стола глиняные миски после скромного ужина.

Я подошла к мужу и положила руки ему на плечи, чувствуя, как они напряжены.

— Что случилось, Василий? — тихо спросила я.

Граф накрыл мою ладонь своей и с горечью произнес: — Мы отрезаны, Анна. Окончательно и бесповоротно.

Он поднял на меня потемневший, измученный взгляд. — Я обошел сегодня все мыслимые тайные каналы. Контрабандисты отказываются брать пассажиров даже за золото — на заставах стоят патрули из фанатиков, которые стреляют без предупреждения. Дипломатические связи разорваны. И самое страшное... почта из Швейцарии перестала приходить. Наш последний канал связи с Россией и внешним миром мертв. Ни писем от Амалии, ни вестей о Шарле и Бьянке мы больше не получим.

В повисшей тишине было слышно только, как в очаге трещат догорающие поленья, да где-то в углу скребется мышь.

— Выехать никак невозможно, — голос дипломата, привыкшего решать судьбы целых государств, теперь звучал глухо и обреченно. — Любая попытка покинуть Париж сейчас — это верная смерть на первой же заставе.

Василий Петрович обвел взглядом нашу сырую, темную пекарню, задержав взгляд на сжавшейся от страха Анабель и на Жозефе, молча протиравшем саблю в углу.

— Нам остается только одно, моя дорогая, — шепотом закончил граф. — Затаиться. Забиться в самую глубокую щель, стать невидимыми, сидеть тише воды и ниже травы. Мы должны жить как мышки под полом и просто ждать. Ждать, пока в этой стене не появится хоть малейшая брешь.

Тишина в пекарне стала невыносимой. Мы сидели, словно приговоренные в ожидании палача, пока этот гнетущий морок не разорвал голос Жозефа.

— Есть один выход, — тихо, но твердо произнес бывший капитан Национальной гвардии. Он подошел к столу и оперся на него обеими руками, обводя нас лихорадочно блестящим взглядом. — План безумный, но сидеть здесь — значит просто ждать, когда за нами придут.

Мы с Василием Петровичем одновременно подняли на него глаза. Анабель в углу замерла, перестав резать овощи.

— Из Парижа каждую неделю на фронт отправляют новые батальоны добровольцев, — начал объяснять Жозеф, понизив голос. — Это наспех сколоченные отряды. Там сброд со всей страны, люди совершенно не знают друг друга. Вчерашние крестьяне, подмастерья, бродяги. И самое главное — их почти всегда сопровождают женщины. В качестве маркитанток, прачек или санитарок.

— Вы предлагаете нам... пойти в армию Коммуны? — недоверчиво нахмурился граф.

— Я предлагаю вам использовать их же хаос против них, — кивнул Жозеф. — Мы запишемся в один из таких маршевых батальонов. Я знаю, как это делается. Вы с мадам Анной и Анабель пойдете с нами. Главная задача — выбраться из Парижа легально. Доберемся вместе с войсками до границы. А там, на передовой, в неразберихе военных действий, дезертировать и пересечь линию фронта будет в сотню раз проще, чем пытаться прорваться через тыловые заставы здесь.

Василий Петрович задумчиво потер подбородок, покрывшийся жесткой седой щетиной. Он посмотрел на свои руки — ухоженные руки аристократа и дипломата, привыкшие к гусиному перу, а не к тяжелому армейскому мушкету.

— Идея логична, — медленно произнес муж, взвешивая каждое слово. — Но сойду ли я за добровольца? Мой возраст, моя манера держаться... Я совершенно не похож на ошалевшего от революции санкюлота.

Жозеф ответил с пугающей, жестокой прямотой человека, знающего изнанку этой войны: — Вполне сойдете, Ваше сиятельство. Поверьте мне. Там сейчас не смотрят на возраст и не задают лишних вопросов. Им нужно пушечное мясо. Если вы можете держать в руках ружье и стоять на ногах, вас зачислят не глядя. А копоть походных костров и пара недель марша быстро скроют любое благородство.

Граф замолчал, обдумывая этот отчаянный шаг. Пойти добровольцем в армию, которая уничтожила его мир? Делить паек с теми, кто грабил наш дом?

Я посмотрела на мужа, затем на побледневшую, но внимательно слушающую Анабель, и поняла, что выбора у нас нет.

— Жозеф абсолютно прав, Василий, — мой голос прозвучал на удивление звонко и уверенно под сводами сырой пекарни. — Это наш единственный шанс на спасение. Я готова стать маркитанткой. Я умею готовить на костре, смогу стирать бинты и перевязывать раны. Анабель мне поможет. Мы растворимся в этой массе, как капля в море.

Василий Петрович посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде промелькнула безграничная гордость за мою решимость, смешанная с глубокой нежностью. Он тяжело вздохнул и расправил плечи, словно сбрасывая с них невидимый груз безнадежности.

— Что ж... Значит, маркитантки и пушечное мясо, — граф криво, но решительно усмехнулся, принимая правила этой страшной игры. — Если это цена нашей свободы и жизней, я готов ее заплатить. Действуйте, Жозеф. Готовьте нас к вербовке.