глава 36.Цюрих

Цюрих встретил нас сказочной, почти нереальной после парижского безумия тишиной. Город лежал у берегов замерзшего озера, укрытый пушистым снегом, словно белоснежным саваном. В воздухе пахло хвоей, жареными каштанами и глинтвейном. В окнах аккуратных, пряничных домиков еще горели огни недавно отшумевшего Рождества, а по вечерам до нас доносился приглушенный звон церковных колоколов.

Мы сняли просторный, теплый дом на окраине. Маленький Луи-Шарль, которого мы теперь называли просто Шарлем, племянником месье Мирванта, понемногу оттаивал. Он перестал вздрагивать от каждого громкого звука, с удовольствием ел швейцарские сладости и часами играл с деревянными солдатиками, которые Архип принес из лавки.

Казалось, мы оказались в раю. В безопасности.

Но однажды вечером, когда Шарль уже спал в своей комнате, а я сидела у камина, наслаждаясь теплом и тишиной, Василий Петрович вошел в гостиную с лицом, не предвещающим ничего хорошего.

Он был одет не в домашний шлафрок, а в строгий сюртук. В руках он держал стопку писем, только что доставленных нашим доверенным курьером.

— Отличные новости, Аннушка, — голос графа звучал ровно, но в нем не было ни капли радости. — Наши капиталы в лондонских банках окончательно легализованы. Жозеф перевел последние средства . Дом в Мейфэре готов к нашему приезду. Мы можем отправляться в Англию хоть завтра.

— Это же прекрасно, Василий Петрович! — я с облегчением отложила книгу, чувствуя, как с души падает последний камень. — Лондон... Наконец-то мы сможем перестать оглядываться. И Шарлю там будет безопаснее.

Граф подошел к камину, но не стал садиться. Он смотрел на пламя тяжелым, немигающим взглядом.

— Вы поедете в Неаполь с Архипом и мальчиком, — медленно, тщательно подбирая слова, произнес он. — А я... я должен вернуться.

Сначала я не поняла смысла сказанного. Слова повисли в воздухе, абсурдные, как шутка сумасшедшего.

— Вернуться? Куда? В Неаполь?

— В Париж, Анна, — он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела ту самую стальную, непробиваемую стену долга, о которую уже однажды разбивались мои уговоры.

Я вскочила с кресла. Книга с грохотом упала на пол.

— Вы сошли с ума! — мой голос сорвался на крик. — Вернуться в Париж?! Туда, откуда мы только что еле унесли ноги?! Там смертельно опасно! Лафайет, должно быть, рвет и мечет, обнаружив пропажу дофина! Если вас узнают, если поймут, кто вы такой, вас разорвут на куски еще до суда!

Я бросилась к нему, вцепившись пальцами в лацканы его сюртука.

— Зачем, Василий Петрович?! Зачем?! Мы же сделали всё! Мы спасли ребенка, мы вывели деньги!Мы послали сотни писем государыне!

Он мягко, но непреклонно накрыл мои руки своими ледяными ладонями.

— Мы спасли ребенка, Анна. Но я не спас свое честное имя в глазах Императрицы, — глухо ответил граф. — Подумайте сами. Отчеты в Петербург перестали поступать. Мое исчезновение будет воспринято императрицей не как благоразумие, а как трусость или, того хуже, предательство. Я обещал ей быть ее глазами в Париже. Я не могу просто сбежать, не завершив миссию.

— К черту Екатерину! К черту ее миссии! — я плакала, не в силах сдержать отчаяния. Впервые за всё наше путешествие паника захлестнула меня с головой. — Как вы можете меня оставить?! Вы обещали, что мы всегда будем вместе! Вы — моя единственная семья! Я не справлюсь одна с чужим королевским ребенком!

— Вы справитесь, моя смелая девочка, — он прижал меня к себе, зарываясь лицом в мои волосы. Его голос дрогнул. — Вы умнее и сильнее большинства государственных мужей. Вы вырастите Шарля. Вы убережете наши капиталы.

— Нет! Я не пущу вас! Вы умрете там, Василий Петрович! — я билась в его руках, чувствуя, как рушится весь мой с таким трудом построенный мир.

Он отстранился, взяв мое лицо в ладони, и заставил посмотреть ему в глаза. В них стояли слезы, которые этот железный человек никогда не позволял себе проливать на людях.

— Аннушка... — прошептал он, и в этом шепоте была вся боль прощания. — Я офицер. Я клятвопреступник, который всю жизнь пытался отмыть свою совесть после переворота шестьдесят второго года. Если я сейчас сбегу, бросив свой пост, я перестану уважать сам себя. И вы... вы тоже перестанете меня уважать. Дайте мне месяц. Два месяца, чтобы завершить дела , уничтожить шифры, , и передать агентурную сеть верным людям. А потом я приеду к вам . Слово Воронцова.

Я смотрела в его глаза и понимала: спорить бесполезно. Мой старый гвардеец, мой мудрый дипломат был прикован к своему долгу цепями, которые я не в силах была разорвать.

Швейцарская сказка закончилась, уступив место ледяному ужасу ожидания.