Глава 55. Путь на Север и невидимый траур

Сборы были недолгими. Граф Ферзен, привыкший к тайным операциям и стремительным переездам, организовал всё с безупречной точностью. Карета, лишенная гербов, но запряженная лучшими неаполитанскими рысаками, уже стояла во внутреннем дворе палаццо. Дорожные сундуки были надежно закреплены, а утреннее солнце мягко золотило черепичные крыши, словно насмехаясь над тем холодом, который сковал мою грудь.

Шарль был взбудоражен. Мы сказали ему, что этот высокий, печальный господин — дальний родственник по линии отца, который приехал, чтобы увезти его в далекую северную страну Свею, где есть настоящие замки, дремучие леса и пушистый белый снег. Мальчик, в чьих жилах кипела кровь искателей приключений, принял эту новость с восторженным любопытством.

Он выбежал на крыльцо в своем новом теплом сюртучке, сшитом специально для сурового климата, и замер, оглядываясь в поисках меня.

Я вышла из дверей, заставляя себя дышать ровно. На мне всё еще было то самое сапфировое шелковое платье — символ моего возрождения, но каждый шаг давался мне так, словно к ногам были привязаны пудовые гири. В руках я несла большую плетеную корзину, из которой доносилось недовольное, требовательное мяуканье.

— Мама, а что мы возьмем с собой? — Шарль подбежал ко мне, заглядывая в глаза. — Жозеф сказал, что путь будет долгим.

Я опустилась перед ним на колени, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Мои руки дрожали, когда я поправила воротник его сюртука, стараясь запомнить каждую черточку его лица: упрямый подбородок, золотистые кудри, ясные глаза.

— Ты отправляешься в большое путешествие, мой храбрый рыцарь, — мой голос чудом оставался твердым и ласковым. — Но путь на север действительно долог. Поэтому я решила, что тебе понадобится верный оруженосец.

Я открыла крышку корзины. Оттуда, возмущенно щурясь на солнце, высунул свою наглую морду Персик .

Глаза мальчика вспыхнули абсолютным, неподдельным счастьем. Он осторожно взял кота на руки, прижимая к груди. Персик тут же сменил гнев на милость и завел свою громкую, тракторную песню.

— В Швеции бывают холодные зимы, Шарль, — я улыбнулась, чувствуя, как предательские слезы обжигают глаза, но не позволяя им пролиться. — Кто-то должен греть тебе ноги по ночам. И Персик, как истинный неаполитанец, будет напоминать тебе о солнце. Береги его.

— Я буду беречь! Обещаю! — Шарль бросился мне на шею, уткнувшись носом в мое плечо. Кот оказался зажат между нами.

Я обняла его так крепко, как только могла, вдыхая запах его детских волос. В это последнее объятие я вложила всю свою нерастраченную материнскую нежность, всю боль расставания и всю свою молитву о его безопасности.

— Будь умным, будь сильным. И слушайся графа, — прошептала я ему на ухо. — Он твой... он твоя семья.

Граф Ферзен приблизился и мягко положил руку на плечо мальчика. Шведский дипломат посмотрел на меня с невыразимой, бесконечной благодарностью и склонил голову в глубоком поклоне.

— Пора, Карл, — тихо сказал швед.

Шарль, прижимая к себе рыжего кота, послушно забрался в карету. Он прильнул к стеклу, радостно махая мне свободной рукой.

— Прощайте, мама! Я напишу вам, как только мы увидим снег! — донесся его звонкий голос.

Я стояла на крыльце, выпрямив спину, и махала ему в ответ. На моем лице сияла светлая, ободряющая улыбка — та самая улыбка, которую должна дарить мать, провожая сына в его собственную, новую жизнь. Я улыбалась, пока карета не тронулась с места. Улыбалась, пока она не выехала за ворота. Улыбалась, пока стук копыт не растаял в шуме просыпающегося неаполитанского утра.

Когда тяжелые кованые ворота нашего палаццо лязгнули и закрылись, отрезав меня от улицы, моя улыбка медленно сползла, словно восковая маска, поднесенная к огню.

Двор внезапно показался гигантским, оглушающе пустым склепом. Анабель, стоявшая поодаль, тихо всхлипнула. Жозеф опустил голову.

Я не проронила ни звука. Я медленно развернулась и пошла медленно вверх по ступеням, физически ощущая, как внутри меня обрываются последние тонкие струны, связывавшие меня с прошлым.

Только позавчера я торжественно сняла черные одежды. Сегодня на мне искрился сапфировый шелк, в волосах блестела античная камея Минервы, а на щеках играл румянец. Для всего мира я была цветущей, победившей смерть женщиной. Но глубоко внутри, там, где еще вчера билось любящее материнское сердце, сомкнулась глухая, ледяная пустота. В моей душе навсегда поселился самый черный, самый беспросветный траур.