Глава 43. Огни над заливом и слава Империи

Осень принесла с собой не только долгожданную прохладу, но и вести, от которых по всей Италии захватывало дух. Новости передавались из уст в уста, обрастая невероятными подробностями, пока, наконец, не подтверждались официальными реляциями и восторженным гулом на площадях.

Русское оружие творило на полуострове историю.

Вскоре пришла ошеломляющая, невероятная весть: небольшие отряды моряков адмирала Федора Ушакова победоносным маршем вошли в Вечный город! Рим пал, французский гарнизон капитулировал перед горсткой морских пехотинцев, и над замком Святого Ангела взвились флаги победителей. А с севера, из Ломбардии, доносился неумолимый гром пушек великого Александра Суворова. Непобедимые доселе армии Французской республики терпели одно сокрушительное поражение за другим, сдавая крепости и отступая под натиском русских штыков.

Для Неаполя, только что пережившего ужасы якобинского правления и роялистского террора, эти новости стали поводом для настоящего безумия. Русские мгновенно превратились в национальных героев. При одном только упоминании России неаполитанцы срывали шляпы, а любой человек, говоривший с русским акцентом, мог бесплатно поужинать в лучшей таверне.

Наш дом, дом вдовы российского посла, вновь стал объектом почтительного благоговения. Люди кардинала Руффо, дежурившие напротив, теперь могли лишь расслабленно курить трубки — ни один безумец в городе не посмел бы бросить косой взгляд на ворота особняка, над которым незримо витала тень суворовской славы.

В честь освобождения Рима городской магистрат устроил грандиозный праздник. Вечером мы всей семьей вышли на широкую террасу нашего палаццо, обращенную к морю.

Небо над Неаполитанским заливом взорвалось мириадами огненных брызг. Фейерверки взмывали в бархатную черноту южной ночи с шипением и свистом, распускаясь гигантскими золотыми, красными и изумрудными хризантемами. Их свет отражался в спокойной глади воды, освещая силуэты кораблей и темный конус Везувия вдалеке. Воздух дрожал от залпов приветственных пушек и далеких криков «Вива!», долетавших с набережной.

Шарль, одетый в нарядный бархатный камзольчик, восторженно прыгал у перил, указывая пальцем на самые яркие вспышки. Анабель и Жозеф стояли обнявшись, любуясь огненным шоу, а Архип, заложив руки за спину, с гордостью взирал на небо, словно эти салюты палили лично в его честь.

Я облокотилась на мраморные перила, чувствуя, как холодный камень приятно остужает ладони. Гордость за родину переполняла мое сердце, но рядом с этой гордостью жило и другое, куда более сложное чувство.

Мой взгляд скользнул вниз, во внутренний двор.

Там, в густой тени старой виноградной лозы, стоял наш «глухонемой Степан». Отблески фейерверков лишь на мгновение выхватывали из темноты его лицо, перепачканное сажей. Лейтенант Франсуа Жербо неподвижно смотрел в небо, расцвеченное огнями, которые праздновали гибель его боевых товарищей и поражение его родины.

В этот момент в нем не было ни капли той пикардийской веселости, с которой он недавно разучивал смоленские ругательства. Плечи его были поникшими, а в глазах, когда очередной огненный шар осветил двор, я увидела глубокую, затаенную боль солдата.

Мы делили один хлеб, один кров и смеялись над одними шутками. Но сейчас, под небом ликующего Неаполя, невидимая пропасть войны снова легла между нами. Я стояла на освещенном балконе среди победителей, а он скрывался во мраке — побежденный, сломленный, но живой.