* Ирина *

Говорят, что с возрастом потери воспринимаются легче. За годы ты не раз теряешь дорогих людей и привыкаешь к этому. Но это неправда.

Я почти никогда не плакала в своей жизни. Ко всему относилась с оптимизмом, с надеждой. Даже когда мой муж подал на развод, я с головой ушла в работу, только бы не позволить слезам взять верх. Но потери… потери были самым страшным испытанием. Невозможно смириться с тем, что то, что ты считаешь вечным, уходит навсегда. Даже если к этому готовиться… Это просто невозможно.

Я потеряла бабушку самой первой. Это была глубокая, черная дыра в душе. Она не затянулась — я просто научилась жить с ней. Потом ушел дедушка. Потом отец. А потом… мама.

Пока мама жива, мы всегда дети. Даже если она уже не помнит, как держать ложку, не узнает нас, блуждает где-то в лабиринтах своей памяти — в ее глазах все равно остается что-то такое, отчего, прижимаясь к ней, ты чувствуешь себя маленькой и защищенной.

К потере невозможно привыкнуть. С ней невозможно смириться. Но теряя людей, мы просыпаемся утром и идем дальше.

Когда мамы не стало, я пришла домой, легла на кровать, закрыла глаза и почувствовала внутри такую пустоту, что открывать их больше не хотелось. Прошел день. Потом другой. А на третий я встала и пошла. Потому что меня ждала работа. Потому что я знала: ни мама, ни папа, ни бабушка, ни дедушка — никто из них не хотел бы видеть меня такой… Они хотели бы, чтобы я жила дальше.

Сейчас я лежала на холодном полу. Тело болело, но душа болела гораздо сильнее. Боль разлилась по груди, сжимала горло, не давала дышать. Я могла бы остаться здесь — лежать до утра, до обеда, до тех пор, пока слезы не высохнут сами. Оплакивать потерю, которую предстояло пережить.

Но я была нужна детям.

Асмир любил своих детей. Я их тоже люблю. А значит, нужно вставать. Брать себя в руки. Двигаться — ради тех, кого уже нет. Ради Асмира. Он не хотел бы видеть своих детей несчастными. Он хотел бы… он хотел бы для них лучшего.

И я сделаю все, что в моих силах, чтобы им это дать.

Я с трудом поднялась на ноги. Мир качнулся, перед глазами поплыли темные круги. Я прижалась спиной к стене, закрыла глаза, давая телу время прийти в себя. В ушах шумело, дыхание вырывалось с хрипом, но я стояла и дышала.

А потом вытянула руки перед собой.

Я не знала, получится ли. Не знала, осталось ли во мне хоть что-то от той магии, которую я чувствовала когда-то. Но я должна была попробовать.

Я закрыла глаза и позвала. Не словами — чем-то глубже, тем, что проснулось во мне вместе с памятью. Тепло разлилось в груди, потекло по плечам, по рукам — к самым кончикам пальцев. Я открыла глаза и увидела, как они засветились. Искры — золотистые, живые — заплясали на подушечках пальцев, пробежали по ладоням, согревая замерзшие руки.

Магия. Магия все еще была внутри меня.

Искры угасли, но вслед за ними ушла и боль. Голова перестала кружиться, в теле появилась легкость — словно я выпила хорошее обезболивающее. Я вздохнула полной грудью. Жаль, что для душевной боли нет такой таблетки.

Хотя… если нам больно кого-то терять, значит, эти люди были достойны нашей тоски. Значит, они заслужили, чтобы мы по ним скорбели.

Я оттолкнулась от стены и выпрямилась. Все, хватит плакать.

Асмир мертв. Катрин украла у меня годы, украла его, украла мою жизнь. Но она не заберет у меня детей. Не заберет их дом. Я была уверена, что вернулась сюда именно за этим.

Я все исправлю. Мы все исправим с детьми… И начать все исправлять следовало с разговора, который все расставит по местам.