Председатель жюри
Прямо сейчас главный редактор журнала «Новосибирские Огни» Анатолий Васильевич Никульковский получал от своего занятия редкое удовольствие. Вот бы так почаще!
Он внимательно и неспеша пролистывал и прочитывал, буквально упиваясь этим, великолепные эссе, поступившие на новый литературный конкурс для новосибирских старшеклассников «По страницам русской классики», где он, согласно утверждённого обкомом партии положения, числился председателем жюри.
Кроме самого Никульковского, в жюри этого детского конкурса вошли ещё две заметные фигуры в новосибирской литературной среде 1976 года: писатель Афанасий Лазаревич Коптелов, глубоко погружённый в исторические и классические темы. Только что вышел его роман «Точка опоры», где он соединил исследовательский подход с художественным; и писатель Георгий Александрович Лосьев. Он был членом Союза писателей СССР, писал прозу, в том числе детективную. Его взгляд на сюжет и композицию конкурсных произведений всегда был точен и полезен.
Остальные члены жюри — обком, горисполком, комсомол… Ан нет, не только чиновники… Изу Решетняк тоже взяли, уже как замдиректора ГПНТБ и руководителя городского «Клуба книголюбов».
«Растёт девочка, только порадоваться за неё» — с гордостью за свою ученицу подумал главред.
Работ на конкурс поступило неожиданно много, но редакторы отдела прозы журнала уже хорошенько поработали — отсеяли весь передранный из советских агиток пафос, откровенную графоманию, и в пачке остались только работы с упором на интересные детали, психологию героев и неожиданные ракурсы. Одну работу редакторы пометили красным ярлычком — вишенка на торте, потенциальный победитель. Её главред посмотрит крайней, на закуску, а сначала, просто, торт:
«Как герои Гоголя едят и сколько это стоит: обед у Собакевича и другие застолья». Вместо образов помещиков — разбор еды, как языка характеров. У Собакевича всё большое и грубое, у Манилова — вежливое и пустое. Гениально! Автор-восьмиклассник явно умел читать «по мелочам».
«Письмо Татьяны: что она на самом деле хотела сказать?». Подростковая оптика: «она ведь почти моя ровесница». Разбор не про «чистую любовь», а про интонации, паузы, повторы: где Татьяна уговаривает себя, где она боится, а где решается. Какой точный и живой взгляд! Умница девочка-девятиклассница!
«Базаров. Как любить родителей, если ты нигилист?». Не про «конфликт поколений», а про неловкость, стыд и попытки Базарова быть к родителям вежливым — «он грубит, потому что не умеет по-другому». Блестяще для девочки-девятиклассницы!
«Ритм фразы у Толстого. Длинные предложения держат напряжение». На одном эпизоде из «Войны и мира» показано, как перечисления, паузы и «перебивы» работали, как инструмент. Это уже почти профессиональный разбор с выводом о том, что литература — это ремесло, а не только вдохновение. Молодец! Молодец! Молодец мальчик-десятиклассник! Надо с ним потом поближе пообщаться. Готовый же редактор-литературовед! Ну почти… Подучить его в педагогическом институте или в университете и можно приглашать на работу в журнал.
И вот как из всего этого выбрать лучшее эссе? Да они же все такие… такие… Ну почему мы столько лет лишали себя столь изысканного и тонкого удовольствия? Это же сколько литературно одарённых ребят в Новосибирске и, главное, их замечательных учителей литературы? Просто никто до этого их не собирал в одном месте. А вот Аверьянов и Решетняк, взяли и собрали, объявив этот конкурс. И вот результат!
Но выбирать было нужно! Для конкурсантов овчинка стоила выделки. Лучшие работы по итогам конкурса могли попасть в «Новосибирские огни», а их авторы получить бесплатную путёвку на летнюю литературную смену в пионерский лагерь «Имени братьев Янченко» под Тогучином, пожалуй, лучший пионерский лагерь Новосибирской области — во всех смыслах настоящий райский уголок в сосновом бору на берегу речки Иня.
Хорошо, что предусмотрели и другие поощрительные призы, и преотличные, не поскупились: почётные грамоты с печатью обкома и подписью Аверьянова; дипломы «За глубокое понимание русской классики»; памятные значки «Юный литературовед»; комплекты томов из серии «Библиотека всемирной литературы» и «Библиотека классики»; сувенирное издание «Мёртвых душ» с рисунками Агина; «Евгений Онегин» с иллюстрациями Николая Кузьмина; годовые подписки на журналы «Юность», «Новый мир», «Литературное обозрение» и «Новосибирские Огни»; книги с автографами Коптелова, Лосьева и самого Никульковского.
А ещё материальное: пишущую машинку «Ятрань» с пачкой хорошей бумаги и набором лент; фотоаппараты «Смена» и «Зенит» с плёнкой; комплект диафильмов по русской классике и магнитофон Комета-201.
Никто из талантливых ребят не должен уйти с конкурса обиженным и с пустыми руками! Ещё и учителей этих ребят нужно наградить дополнительно! И конечно, такие конкурсы теперь нужно проводить ежегодно… плавно переходя на всесоюзный уровень. С этим Гена Аверьянов тысячу раз прав!
Ну а теперь — вишенка с красным ярлычком. Никульковский взял из пачки несколько машинописных листков, скрепленных обычной канцелярской скрепкой.
Ба-а! Знакомые всё лица! Ну как же без тебя-то, Антон⁈ И ведь нетрудно было догадаться…
Быстро пробежав работу Архипова редакторским скорочтением, Никульковский прервался, встал и пошире открыл окно. Сел на место, протёр сильные очки в роговой оправе фланелевой тряпочкой, закурил и… погрузился в неспешное чтение, наслаждаясь слогом, словами, а в некоторых местах и сердито шевеля губами, не соглашаясь и споря с автором.
Это было небольшое беллетризированное эссе, художественное исследование, своеобразный синопсис, задел на более объёмное произведение по мотивам поэмы Николая Алексеевича Некрасова «Коробейники», включающее авторскую версию происхождения уникального российского явления — офеней, с их «феней» — впоследствии языком российского криминала и тюрем.
По ходу, автор обращал внимание на некоторые особенности свидания лирических героев — Вани и Катеринушки.
«Н-да, именно про этот фрагмент меня Иза и спрашивала… А у меня, к стыду, так и не дошли руки его поисследовать» — с досадой подумал Никульковский.
Перечитывая Некрасова… Офени
(Автор — Антон Архипов, 8 «В» класс школы № 20)
'Ой, полна, полна коробушка,
Есть и ситцы и парча…'
В начале августа 1858 года, рядом с селом Шода Андреевской казенной волости Костромского края, на тёплом солнечном взгорке сидели двое «ранних» офеней — ходебщиков высокого разряда, носивших «панский» («красный») товар, молодой и старый — Ваня и Тихоныч. Село было как на ладони и купол древнего храма Покрова Богородицы в лучах солнца горел золотом.
С офенями, которых все называли коробейниками, были два их немалых короба на ручных тележках, но с ремешками, носить их на плечах. Короба были уже неполные… и в них лежало всё то, женское, без чего никакие женщины не могли существовать нигде и никогда — булавки, платки, ленты, ткани, белила, любчики (любовные талисманы), лубки и многое другое.
Запрещённые старообрядческие иконы — «краснушки» и «подокладницы» с двоеперстиями, исконно славянскими надписями «IС.ХС.» и строго восьмиконечными крестами, со дна коробов, заранее аккуратно там уложенных и скрытых от чужих глаз тряпочками, офени уже продали, впотай завернув в заветные лесные скиты кержаков, и этим основную кассу своего нынешнего торгового предприятия, можно сказать, сделали, чем были чрезвычайно довольны. Остальное в коробах было уже их сверхприбылью и, в некотором смысле, развлечением.
Одеты офени были шикарно: брюки (плисовые шаровары), рубахи, жилеты, поддевки из тонкого сукна, шелковые кушаки, манишки, галстуки и козловые сапоги. Всё ярких расцветок, пошитое из «заморских» тканей, которые офени, частью, прикупали, а частью, выменивали в дальних краях.
Между собой офени говорили на своём особом и только им понятном языке — «фене», впоследствии ставшим языком всего российского криминала — по фене ботать.
— Тихоныч, а биряй шутро ширманку откулаем, всеводни нетар, мастыра ефесь… (а давай утром ярмарку начнём, сегодня нет, дело есть…)
В Шоде они намеревались устроить «офенскую ярмарку» (интенсивный короткий торг) с оставшимся товаром. Село было большое, богатое, и женщин в нём жило много.
Кто они, офени?
В Шоду Ваня и Тихоныч пришли из села Алексино, сто пять дворов — родины российского офенства. Это в Ковровском уезде Владимирской губернии, рядом с Палехом и Мстерой.
Откуда офени там взялись? А пришли когда-то на жительство из разгромленного киевским князем Святославом Игоревичем древнего Хазарского каганата. Да, сам каганат как государство прекратил существование, но народ-то остался… Именно народ, со всеми свойственными ему признаками — свой язык, уклад жизни, компактное проживание и так далее.
Хазарский каганат был единственной в истории человечества нееврейской страной, где ортодоксальный иудаизм стал государственной религией. А кладезью любой религии являются священные тексты и устное предание. То есть, языки, сильно похожие на еврейские — иврит и идиш, знали, как минимум, все ребе каганата и правоверные пистевоны, то есть, абсолютное большинство населения.
И ничего особенного… в своё время из Византии на Русь, чтобы участвовать в её крещении, тоже пришла миссия тамошних попов с возами священных книг на греческом языке, после не совсем точно переведенных на церковно-славянский, что и привело к Расколу.
Этим и объясняется наличие в офенском языке превалирующего количества слов на идиш — лох, фрайер, гешефт, бан, шухер, шмон, хилять и других. Впрочем, за столько лет к «фене» много каких слов ещё прилипло и продолжает прилипать, уже как к языку российских тюрем — русских, немецких, французских… А в древней его основе, да, идиш, конечно.
Офени давно уже были не иудеями, а православными христианами. «Офе́ст», это крест на «фене», а значит, «офеня», это, просто, крещёный человек. Такой вывод сделал Владимир Даль, тщательно изучавший «феню» непосредственно в Алексино на предмет создания её словаря, так и не изданного.
И жили теперь офени так…
С мая по конец июля они трудились на своих полях как обычные крестьяне. Но прокормиться этим на бедной подзолистой почве Ковровщины было затруднительно. И несколько неурожайных лет подряд привели к тому, что после сбора скудного урожая, эти потомки хазарских иудеев банально отправились на заработки — и не руками работать, как русские крестьяне в «отхожих промыслах», а гораздо выгоднее — торговать по всей России мелким товаром, «ходить» с коробами со всякой всячиной по дальним местам. Отсюда, «ранние» офени — начиная с августа, и «поздние» — с октября.
Но был у офеней и основной, тайный товар — старообрядческие иконы и литература. Раскол же случился на Руси… И такой спрос образовался на «запрещёнку»… вот и наполняли его предложением, кстати, весьма успешно. И не они одни, кого только потом не было в книгоношах. Так под вывеской народа офеней образовалось крупное профессиональное сообщество, которое просуществовало вплоть до появления железных дорог, когда проще стало ездить, чем «ходить».
Офени не были в крепости, а были государственными крестьянами и поэтому не подвергались произволу помещиков. Уже к десяти годам каждый мальчик-офеня владел чтением, письмом и счетом. Без этого торговать было никак нельзя. В солдаты офени сроду не ходили, откупались.
Избы офеней были крыты не соломой, как у крепостных, а тесом. Наличники на окнах и ворота их усадеб были изукрашены искусными резными узорами. Необычным было и наличие в офенских избах горшков с цветами на подоконниках и занавесок на окнах. В каждой избе обязательно стоял начищенный медный самовар. И вообще, обстановка внутри офенских изб была весьма опрятной.
На воротах усадеб можно было увидеть прибитые пучки ковыля, знак того, что хозяин-офеня побывал в дальних странствиях. А у некоторых были прибиты на воротах даже рога северных оленей. Ареал странствий офеней, действительно, потрясал.
В дороге, на них, бывало, нападали разбойники, которые могли их ограбить и даже убить. Поэтому, «ходили» офени гуртом, минимум, по двое. А не «ходить» они уже и не могли, привыкли, хотя каждый мечтал о тихой старости на семейном подворье с мелочной лавочкой, где-нибудь в Костроме.
Селяне офеней ждали, но относились к ним с подозрением, опасаясь (и не без основания!), что те обманут с ценой или продадут некачественный товар. Поэтому, могли запросто их обругать, побить и выгнать из села. А не попадайся, офеня, на мошенстве и бегай быстро!
Ванины планы
Ваня был молодым красавцем-офеней девятнадцати лет от роду. Тонкие «семитские» черты лица, высокий, стройный, улыбчивый, смоляные кудри из-под дорогого картуза, модная одёжка, сильные руки, длинные ноги… Бегло читал, красиво писал, мгновенно складывал и вычитал в уме трёхзначные цифры. В общем, удалец!
Он начал «ходить» с малолетства. С шести лет отец уже брал его в дорогу, где он терпел много горя. Пинки, таскание за волосы, побои сыпались в изобилии, и мало-помалу он ко всему такому привык, зачерствел, окреп и сделался способным легко переносить всякие лишения.
В Шоде жила Ванина зазноба, красивая молодая черноглазая девушка из крепкой кержацкой семьи по имени Катеринушка, на которую у него имелись виды не только романтического, но и матримониального свойства. Попросту говоря, Ваня хотел жениться на Кате.
Они коротко познакомились год назад при таком же «приходе» офеней в Шоду, понравились друг-другу, обменялись несколькими фразами, а остальное за них сделало пылкое юное воображение. И вот… уже любовь! Ничего такого, как у всех тогда.
Ну не век же ему «ходить»! Молодой-молодой, но Ваня уже хорошо понимал, что «ходить» могли и другие, а он, с его смекалкой и ловкостью, сидя на месте при семье и торговой лавочке, мог неплохо ими руководить — закупать «правильный» товар, намечать маршруты следования, ладить с властями и даже платить подати.
Вообще, женщин у Вани было много. Но путешествуя по России, он благоразумно не связывался с безмужними юницами, за порчу которых их суровые отцы с братьями могли и прибить кольями. Да и зачем? Считай, в каждом селе обязательно находилась разбитная вдовушка или солдатка, которая была не прочь на ночку-другую подпустить к своему горячему телу молодого красавца-офеню, получив взамен памятное колечко, серёжки или что другое.
С Катериной было не так. Сходилось всё — большое и богатое село рядом с Костромой, в нём молодая и никем пока не тронутая красавица с богатым приданым, позволяющим реализовать заветную мечту о купечестве. И его, Катя, похоже, действительно, любила.
«Но высватают же её раньше меня, как пить дать, высватают! И уведут, пока я 'хожу», — так думал Ваня.
И надо сказать, не без оснований. Хороших невест всегда и везде была нехватка. И уже не откладывая, он начал действовать…
— Эй-й, хлопчик, ты чьих будешь? — спросил Ваня первого попавшегося мальца на улице Шоды. — Спиридоновых? Мишутка? На-ка вот тебе, Мишутка, пряничек медовый, сбегай до Катеринушки, шепни ей на ушко, мол, Ваня-коробейник пришёл, ждёт её к ночи, где ржаной клин с берёзовой рощицей сходятся.
Невероятно! Позвать безвинную девушку из семьи старообрядцев на свидание в ночь… Но что мы знаем о тогдашних нравственных правилах?
Свидание
'Парень с девушкой целуется,
Просит цену набавлять…'
А потому что за бесконечной торговлей и хождениями к деревенским вдовушкам, никакого опыта романтического общения с молоденькими барышнями у Вани не было. Да он и не нужен был, всё же тогда за молодых решали родители — выбирали невесту, сговаривались с её родителями, высватывали, играли свадьбу… Всё по древним обычаям и установлениям, ни шагу в сторону. А молодые, просто, слушали и делали, чего старшие говорили.
А тут… настоящее романтическое свидание с далеко идущими планами на девушку! И как же ему на нём было себя вести? Как с вдовушками, раз-два и в дамки? Очевидно, нет! А как? Да как, как… Как уж выйдет, отступать было некуда.
И потомственный торговец Ваня, пока ждал Катеринушку в условленном месте под берёзками рядом с высокой и густой рожью, разложил на чистую рогожку весь товар из своего короба. А пусть берёт чего захочет, хоть и вообще всё, для неё ему ничего не жалко! Как говорили своим любимым женщинам его знакомые евреи:
«Я люблю тебя больше денег…»
И выглядело это весьма внушительно, как на ярмарке.
Тёплый летний день катился к закату, Ваня волновался и неожиданно для себя… заснул. Проснулся он уже в сумерках от того, как ему показалось, что рядом прозвенел хрустальный колокольчик — раздался негромкий девичий смех. Ну так и слава богу, пришла, желанная!
Дщерь сия, девица сущи, отроковица чюднаго домышления, зелною красотою лепа, бела велми, ягодами румяна, червлена губами, очи имея черны великы, бровми союзна и млечною белостию облиянна.
Катеринушка, действительно, была чрезвычайно хороша собой! Вполне уже сформировавшаяся милая и стройная девушка шестнадцати лет от роду. Русые волосы, огромные чёрные глаза, тонкая талия, перехваченная красивым ремешком, волнующая линия девичьей груди. В отличии от смуглого Вани, настоящая беляночка-костромичка, снегурочка.
Ваня так растерялся, что забыл, как дышать. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони вдруг стали мокрыми, будто он только что вынырнул из ледяной воды.
— Ну здравствуй, Ваня! — радостно сказала ему Катя, глядя на разложенный товар, — Всё коробейничаешь? — и дальше, игриво. — Поведай, что сколечко стоит? Но денешек у меня нет, посему могу с тобой по-другому расчесться. Поцелуями, пойдёт?
А ошарашенный её явлением Ваня всё молчал… Он стоял, не в силах вымолвить ни слова, и только кивал, как китайский болванчик.
— Молчишь? Тогда я сама назначу цену! Вот перстенёк бирюзовый, лепый, так и быть, един разик за него тебя поцелую.
— Добавить бы надо, хозяюшка, — наконец разморозился Ваня, подхватив лукавую игру девушки, — Цену за него платил немалую. Да, не торгуйся ты, не скупись… Два раза, пойдёт? Добре! Подставляй-ка губки алые!
И началось…
Целая штука ситца с фабрики… Просил за неё три поцелуя, сторговались на два, кои тут же были ему и выплачены. Лента алая для кос, поясок для рубахи, подвязывать её на сенокосе. Эти даже по одному пошли, не передала Катя, отчаянно, но бережно с Ваней торгуясь.
Ах-х, какая же это была восхитительная торговля. Сладкое томление до помутнения рассудка… Бесконечное наслаждение, когда каждое слово звучало как музыка, а каждый взгляд был дороже золота.
В перерывах, когда уже и сил никаких не оставалось, отхлёбывал Ваня глоточек сладкой водочки, полуштофик которой Катя принесла с собою, но сама только пригубила, закусывал сыром и копчёной колбасой, кои тоже в его коробе имелись, и силы вновь приходили. Так и уговорил всю бутылку, прямо из горлышка.
Невероятно, девушка пришла на свидание со своей бутылкой водки! Но из песни слова не выкинешь… была у неё водка.
В итоге, продал Ваня всё, что было у него в коробе и нисколько не пожалел, оно того стоило.
«Ах-х, как легко будет теперь пустой короб тащить, ремешок плечи не будет резать» — пронеслось в голове.
И вдруг… Катеринушка погрустнела и тихо сказала:
— Потешились и полноте. Ничего не возьму, кроме вот этого бирюзового перстенька, на память по тебе. Не хочу и не буду без тебя, сердечного дружка, нарядная ходить.
И Ваня понял, пора от приятных игрищ переходить к серьёзному:
— Э-э-э, постой-ка грустить, Катеринушка! У отца своего, знаю, ты любимое дитя, а мне будешь, просто, любимая невестушка! И вот тебе моя нерушимая клятва: нынче уж «дохожу», опорожнится короб, приду домой на Покров и сразу тебя, душа-зазнобушка, поведу в Божью церковь под венец, жди!
Катя подняла на него глаза, в которых дрожали слёзы, и кивнула — тихо, едва заметно.
— А если не дождусь? — прошептала она. — Вдруг высватают?
— Не допущу! — твёрдо сказал Ваня. — Я Тихоныча с собой возьму, вдвоём мы любую сватовскую делегацию переговорим. Да и отец твой меня знает: я хоть и коробейник, а человек честный. Ну почти… — он кривовато усмехнулся. — По крайней мере, с тобой.
Она снова рассмеялась, и этот смех, лёгкий и звонкий, будто смыл с его души всю тяжесть дороги и все его сомнения.
— Ладно, коробейник, верю, — сказала Катя, пряча перстенёк за пазуху. — Только не опаздывай на Покров. А то я ведь тоже упрямая, дальше ждать не буду.
Они посидели ещё немного, слушая, как где-то вдалеке ухает филин, а над полем медленно разливается ночная прохлада. И когда луна поднялась высоко…
В общем, они поладили! А что и как у них при этом происходило, знала только глубокая ночь и высокая спелая рожь, которая, свято храня эту тайну, к утру уже вся распрямилась!
Офенская ярмарка
'Эй, Федорушки! Варварушки! Отпирайте сундуки!
Выходите к нам, сударушки, выносите пятаки!'
— Эва, Тихоныч! — утром Ваня растормошил своего старшего товарища, заночевавшего в стогу свежего пахучего сена на поле под селом. — Похиляем на ширманку ширговать, ширговля востмарить немияшит! (Пойдём на ярмарку торговать, торговля ждать не будет!)
— Я уж думал, ты пропал! — спросонья проворчал старый Тихоныч, почему-то на русском. — Спал ли ты вообще ночью, торговец хренов? Ты как торговать-то с утра собираешься, коли бабой и водкой от тебя за версту разит?
— Да я тут ситцы ночью продавал! Обмыли маненько, — хохотнул Ваня, тоже переходя на русский, — Ничё, на Том Свете отосплюсь, добре всё будет, кваску вот выпью — и как новенький.
Благодаря умению «заговаривать зубы», офени могли продать практически любую вещь, даже самому прижимистому покупателю. В Америке их бы назвали «коммивояжёрами», знавших сотни, а то и тысячи, разнообразных присказок, прибауток, стишков и песенок. Весело, шумно!
Торгуя, офеня постоянно ими сыпал. Погорелый театр одного актёра! Устав, замолкал один, начинал другой, и так по кругу, практически, не повторяясь. И этой «музыке» их учили с детства. Недаром же они сами себя называли не офенями, а «музыками».
Ну а как это прикажете называть, когда взрослый образованный человек в здравом уме и при твёрдой памяти, немного послушав эту плутовскую «музыку», доставал из кармана кошелёк и за последние рубли покупал у офени копеечную и совершенно ненужную ему дрянь, в том числе и в долг… Все они, очухавшись, говорили потом о каком-то, вдруг, накрывшем их наваждении.
Вот и сейчас Ваня с Тихонычем разложились товаром на прилавке базарной площади Шоды. И начался словесный вихрь, натуральная офенская ярмарка на два голоса и без оркестра:
Зачали-почали поповы дочери.
В нашей палатке нет нехватки! Духи и помада, кому чего надо⁈
Уж ты пей до дна, коли хошь добра, а не хошь добра, так не пей до дна.
А это вот город Париж, не доедешь — угоришь.
А это вот Летний сад, там девушки гуляют в шубках — в юбках, в тряпках-шляпках, зеленых подкладках. Юбки на ватках, пукли фальшивы, а девицы плешивы.
Шляпка ежового пуха, носить дамам для духа.
Сорок кадушек солёных лягушек.
Материя маремор с Воробьиных гор.
Шкап красного дерева, и тот в закладке у поверенного.
Красного дерева диван, на котором околевал дядюшка Иван.
Два ухвата, да четыре поганых ушата.
Пять коз, да мусору воз…
Вот моя книга-раздвига. В этой книге есть много чего, хотя не видно ничего. Тут есть диковинная птичка, не снегирь и не синичка, не петух, не воробей, не щегол, не соловей, — тут есть портрет жены моей. Вот я про её расскажу и портрет вам покажу.
Для молодушек-лебедушек платки, гребешки, расписные петушки! Для красных девушек шпильки, иголки, булавки, приколки, и белила, и румяна!
А вот мыльце умыть рыльце! На вид серенько, а моет беленько!
Ваня кружился перед прилавком, как юла. И через полчаса к ним собралось, считай, всё женское население Шоды — солидные замужние женщины, юные девушки и даже старушки преклонного возраста.
— А вот ситцы богатые, они же миткали, кумач и плис. Мылá пахучие по две гривны за кусок, нелинючие румяна — молодись, бабка, за пятачок! Камни самоцветные в перстеньках, сами приметьте, как жар горят, — громко возвещал Тихоныч покупательницам. — Любчики заветные, коль кого надо приворожить!
И вскоре, вся эта офенская «музыка» дала свой обычный результат…
Начались рьяные толки баб, вдруг, ставших словно бы пьяными. Они вырывали товар из рук друг-друга, будто боясь, что он исчезнет, а из секретных мотков появлялись спрятанные там медные грошики. Две снохи одного тестя расцарапались в кровь за особо пёструю ленту. На одну из них, вострую Феклушку, раскудахталась её свекровь. Так размахивала руками, что едва не сбила с прилавка шкатулку с булавками. Но потом от неё досталось и самим офеням:
— Принесло же вас, мошейников! Вот уж подлинно напасть! Жадные, как попы-кутейники, из села бы вас колом!
А сама так и тянулась к румянам. Но это ладно, пустые бабские угрозы, а вот старый Тихоныч так божился из-за каждого гроша, что даже привычный ко всякому Ваня ёжился…
«Пропади моя душа… Чтоб тотчас же мои очи лопнули… Чтобы с места мне не встать… Провались я…»
Но это срабатывало и покупки совершались одна за другой.
«Не торговец, а удивление! — подумал набожный Ваня, — Как ему божиться-то не страшно… А вдруг сбудется⁈»
И потихонечку, полегонечку, офенская ярмарка выдохлась, товар почти весь раскупили, а довольные бабы в новеньких платках разошлись по домам. Офени ещё немного потоптались, помузицировали, а потом быстро свернулись и тоже пошли своим путем.
За селом они остановились и честно поделили барыши…
— Ох-х славно, Тихоныч, ты торгуешься! — сказал напарнику Ваня, перекрестившись на храм. — Что ж не весел?
— В день теперя не отплю́ешься… Как еще меня бог прощает? Опять осквернил ложию уста… Но ведь не обманешь, не продашь! — отвечал старый Тихоныч, тоже долго крестясь на храм. — Одно надёжит: кабы приходилися в строку все речи продавцов, все они давно бы провалилися. До единого купца… Сквозь сырую землю-матушку провалились бы… эх-х!
— Знаешь, Тихоныч, — сказал Ваня, глядя вдаль, на дорогу, что уходила за горизонт, — я нынче на Покров сюда вернусь. Хочу жениться.
Старик посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул:
— Давно пора. Только смотри, чтоб не передумал. Дорога, она ведь меняет людей.
— Не передумаю, — твёрдо сказал Ваня. — Эта дорога — последняя.
Так и вышло! Смерть уже ждала их за поворотом этой их последней дороги. Но сейчас они пошли по ней дальше, каждый думая о своём.
И на этом рассказ о любви Вани и Катеринушки обрывается. Оборвал его сам Некрасов. Дальше в ней уже не про любовь, а про то, из-за чего поэма «Коробейники» была запрещена цензурой.
Если коротко, Ваню и Тихоныча на болоте одним выстрелом убил и ограбил полоумный закобякинский лесник Давыд Петров, «насадив их как двух уток на шомпол». Взял тысячу рублей, огромную сумму. Дорога — она не только про ярмарки и поцелуи. Она ещё и про тех, кто поджидает в тени.
А Катернинушка… Возможно она потом нашла себе другого жениха.
Не бросать!
Анатолий Васильевич дочитал последнюю страницу работы Антона Архипова, медленно снял очки и положил их на стол. На лице его играла лёгкая улыбка, в которой смешивались удивление, гордость и тихая грусть по тем временам, когда и он сам был мальчишкой, мечтавшим о большом деле.
— Ну что ж, Антон, — тихо произнёс он. — Ты не просто прочитал «Коробейников». Ты их прожил.
Некоторое время Никульковский сидел молча. Как и в прошлый раз, с «Магом по имени Кобра», его накрыло и некоторое время не отпускало чувство обиды и острой несправедливости — а где продолжение, почему его нет, поэма же длинная⁈
Однако умом он понимал, что работу с конкурса нужно снимать и пока даже не думать о её публикации в журнале. Как с Барковым, Ломоносовым и Сумароковым. Формально повод для этого был — поэма Некрасова «Коробейники» не входила в рекомендованный перечень произведений русских писателей для изучения в школе. И то что «Коробейников» в обязательном порядке пели хором на всех новосибирских застольях, ничего не меняло.
«Ну вот, дожился! Превращаюсь в старого замшелого формалиста» — сердито подумал Никульковский.
И он решил лично поговорить об этом с автором — Антоном. Вздохнул и набрал домашний номер мальчика.
— Алло, Антон? Это Никульковский! — голос у главреда был не строгий, но взявший трубку Антон сразу понял — сейчас его будут ругать.
— Да, Анатолий Васильевич… — голос у Антона предательски дрогнул, и он тут же прокашлялся, стараясь звучать твёрже. — Я вас слушаю.
— Ты не пугайся, — спокойно сказал Никульковский, будто сквозь трубку увидел этот испуг. — Не для разноса звоню. Наоборот. Сейчас твою работу конкурсную читал. Долго. И знаешь… я даже окно открывал, чтоб голову проветрить. Ты там столько всего накрутил — и про офеней, и про «феню», и про Хазарский каганат… Это ж сколько ты в библиотеке просидел, чтобы всё это собрать а одну кучу?
Антон покосился на стопку библиотечных книг на столе: Томик Некрасова, «Толковый словарь» Даля, потрёпанный том по истории церковного раскола, какой-то краеведческий сборник, где мельком упоминались офени.
— Ну… я старался, — пробормотал он. — Хотел, чтобы не как у всех.
— Получилось! Не как у всех. И это ценно. Только вот… ты ведь не просто факты собрал. Ты историю про Ваню и Катеринушку, фактически, переписал. И она… цепляет. Очень.
— Спасибо, — выдохнул Антон.
— Не торопись благодарить, — мягко оборвал его Никульковский. — Конкурс у нас школьный — эссе по классике, поэтому формально твою работу нельзя в нём оставить. Она не по рекомендованному школьному списку. Но я не хочу, чтобы ты думал, что её не заметили. Или что она плохая.
— Я понимаю, — тихо сказал Антон. — Это не по программе.
— Не по программе… — Никульковский попробовал слово на вкус и поморщился. — Знаешь, Антон, программа — это как рельсы. Они нужны, чтобы поезд ехал и не сходил с пути. Но если ты видишь, что рядом с рельсами растёт цветок, или тропинка в лес уходит, — нельзя делать вид, что их нет. И ты эту тропинку нашёл. И прошёл по ней.
Антон слушал, не перебивая.
— Поэтому я вот что предлагаю, — продолжил Никульковский уже деловым тоном. — Оставить твою работу в конкурсе мы не можем, не нарушив правил. Но я её не отдам в общую кучу. Хочу, чтобы она отдельно лежала. У нас в журнале есть семинар «Молодые голоса», где мы встречаемся с молодыми авторами. Приходи в редакцию! Не для публикации, конечно, пока рано, но для разговора — в самый раз. Расскажешь, откуда ты всё это взял, как ты эту историю про офеней видишь дальше. Вместе подумаем, как её… приручить, чтобы и классика была, и твоё видение осталось.
— Так может у Изабеллы Яковлевны тогда, в её «Клубе книголюбов»? К ней сейчас в ГПНТБ много народу приходит, со всего города. И молодые и не очень.
— Отличная идея! — обрадовался Никульковский. — Я ей сам позвоню, время согласую, что бы я тоже смог прийти… и своих привести. Годится?
— Да, конечно!
— И вот ещё что… Не бросай эту историю. Даже если кто-то скажет, что она не по рекомендованному списку. Иногда самые важные вещи как раз вне рекомендованного списка и живут.
Когда Антон положил трубку, Никульковский ещё несколько секунд посидел, глядя на телефон, потом встал, подошёл к окну и с удовольствием закурил.
«Не бросать!», — повторил он про себя и улыбнулся.